Донателла бежит в волшебный мир Караваля, чтобы спастись от жестокого отца и спасти сестру. Но её спасение оборачивается новой ловушкой. Чтобы вернуть свободу, девушке придётся участвовать в опасной игре, где каждый выбор чреват потерей всего, что ей дорого.
Она не была уверена, плачет ли от боли в сломанном запястье или от облегчения, что сумела добиться своего. Хоть она и взяла верх, никогда еще не чувствовала себя такой разбитой, поскольку никогда прежде не получала столь серьезных повреждений.
Ее мышцы походили на перетертые веревки, а кожа, кажется, превратилась в один сплошной синяк. Она напрягала зрение в попытке рассмотреть что-то в темноте, по ее щекам текли слезы. Обратный путь к каретному сараю был едва различим и казался ужасно долгим. Телла готова была поклясться, что, пока боролась с Мойрами, он сделался в несколько раз длиннее.
Скарлетт явно не посещала замок Идиллуайлд, и Телле оставалось только надеяться, что та уже во дворце и сумеет ей помочь. Нужно только до нее добраться.
Но ее ноги, похоже, жили собственной жизнью. Колени подкосились, и Телла снова плюхнулась в воду, которая на сей раз показалась не такой холодной, как раньше. Да и грязь была на удивление мягкой. Телла разрешила себе на мгновение смежить веки, чтобы чуть-чуть отдохнуть и набраться сил, а потом снова встать и дойти – или, на худой конец, доползти – до каретного сарая. Вокруг нее успокаивающе плескалась вода, смывая кровь, грязь и вонь, снимая боль в раненом запястье. Отчего бы не погрузиться поглубже в…
Тут где-то поблизости раздалась тяжелая поступь.
– Донателла? – Голос звучал удручающе знакомо, но в голове у нее мутилось, и она не могла сказать, звал ли ее Данте или Джекс. Резкие нотки напоминали о Джексе, а властные и звучные – о Данте. Ей требовалось открыть глаза, но пришлось бы приложить слишком много усилий. Если это не Данте, то можно спокойно погружаться в сон, сон…
– Донателла! – Голос приблизился и сделался более настойчивым, теперь к нему добавились две очень требовательные руки. Они вытащили ее из воды, окутав запахом чернил и разбитого сердца. Значит, все же Данте.
Телла пыталась вымолвить его имя, но ей было слишком больно и хотелось скрыться обратно в воде, однако этот мерзавец держал крепко, не отпуская ее.
Он прижал ее мокрую голову к своей груди.
– Можешь открыть глаза? Ну, пожалуйста, ради меня!
– Нет, я хочу спать прямо здесь, – протестующее пробормотала Телла. – Держу пари, это безопаснее, чем в твоих объятиях.
– Что такого опасного в моих объятиях? – удивился он.
– Да все – по крайней мере, для меня.
Телла медленно приподняла одно веко и увидела, что завитки раннего утреннего тумана венчают темную голову Данте подобно мрачному нимбу.
