В шатре на Северном Кавказе под холодным ноябрьским небом кипела атмосфера заговора и риска. Подполковник ФСБ Николай Гришин чувствовал себя неуверенно, будто он один из волков, зная дорогу к стаду. Раннее утро с его ледяной прохладой и теплочайкой внутри машины создавали неприветливую атмосферу замеса....
* * *На окраине Шатоя в «УАЗ» сели две проголосовавшие чеченки и пасечник из Циндоя, ловившие попутку до Верхнего Дая. Они завели громкий разговор на чеченском, изредка поглядывая на Комалеева. Рубашка у Юрия Васильевича была с застиранным воротником, носки с вытянутыми резинками, которые он показывал, закладывая ногу за ногу, брюки с вытянутыми коленями, видавший виды джемперок с широким треугольным вырезом. Комалеев словно трудился всю ночь на выгрузке вагона: распространял вокруг резкий запах пота.
Проехали чуть больше половины пути – километров двенадцать, и машина заглохла, водитель – контрактник лет двадцати двух-трех по имени Николай – ковырялся в моторе минут двадцать.
– Вперед! – прикрикнул Комалеев, когда водитель убрал ногу с педали газа. – На «рубеже» [3] остановишься, если попросят. Поехал, поехал! Неизвестно, кто они такие.
– Наверное, это «федералы». Они вчера чистили тут…
Комалеев был возбужден.
– Вперед, я сказал!"
"Водитель подчинился. Он еще не научился ненавидеть бесцеремонных журналистов типа Комалеева. Друг Николая – тоже водитель – рассказывал, как в августе прошлого года он возил «бабу-журналистку», которая сопровождала гуманитарный груз для дома престарелых в столице Чечни. Ей выделили усиленную охрану. И вот по ее приказам колонна несколько раз останавливалась, и журналистка исчезала в трущобах.
* * *Намерение водителя не подчиниться командир расчета понял, когда расстояние до машины сократилось до тридцати метров и продолжало сокращаться: водитель «УАЗа» принял враво, почти вплотную к заснеженной бровке и жал на газ, заставляя двигатель машины реветь.
