Я думаю, что они откладывают икру в трупы. Потом из икры вылупляются маленькие русалята, которые до поры до времени разлагают мёртвую плоть и поедают её. Затем, немного окрепнув, делают дыру и выбираются наружу. Это лишь мои собственные догадки. Можете, думать всё, что вам захочется.
Я представила. Мне поплохело. Оглядела ребят. Они тоже выглядели немного позеленевшими и в тоже время бледноватыми.
Ситуацию спасла деревня, показавшаяся как-то прямо неожиданно. Вроде только что ничего не было и тут, будто ниоткуда показались неказистые, низенькие домишки. Или это просто мы тут так заболтались, что перестали замечать окружающую обстановку? Непорядок, так ведь всё что только можно и нельзя прозеваешь. Убьют и не заметишь.
Поначалу мы остановились, на что Ад недоумённо поинтересовался, с чего это мы вдруг встали, но потом медленно пошли дальше.
Я готова была к чему угодно, к вражде, к настороженности, к безразличию. Но того, что мы увидели, совсем не ожидала.
Деревня была бедна. Нет, это не правильное слово. Она была не просто бедна, она была просто нищей. Люди в ней были в той стадии, когда от голода начинают пухнуть. Они выглядели безразличными, но стоило им увидеть нас, как глаза начинали гореть лихорадочным светом, но очень быстро затухали, словно они отдавали последние крохи силы на эти вспышки активности.
— Неужели можно было довести до такого всего за пять лет? — я спрыгнула с Мидаха, посматривая на женщину, которая стояла на пороге крохотного домика, опираясь при этом на палку. Она была худа, бледна и явно чудовищно истощена. — Тут же есть лес, почему они не добывают еду? Почему покорно сидят на месте и ждут своей смерти?
— Вся еда в лесу принадлежит барону, — глухо проговорила женщина, доковыляв до нас. — Ягоды, грибы, мясо, даже коренья и орехи. Всё, что можно съесть, принадлежит ему. Если кто-то осмелится взять хотя бы крошку, тут же отхаживают плетью за воровство. Поначалу мы пытались, но после того, как половину деревни высекли плетьми так, что, ни встать неделю, ни сесть нельзя было, перестали. Уйти нам не дают. Драться мы тоже пытались. Избили всех, даже детей, вернули в деревню и заставили работать. Почти всё, что мы садим, отдаём барону. Себе оставляем лишь одну десятую часть. Еды не хватает даже детям.
— Но почему? Разве барон не видит, что таким образом он роет сам себе яму? — Ренольд явно был возмущён. Человек, который однажды примеривал на себя корону империи, очень близко к сердцу принимал такие вот дела.
— Видит, — женщина кивнула, грустно смотря на Ренольда. — Но и ему деваться некуда. С барона требует граф, с графа герцог, с герцога король. На самом деле наш барон неплохой человек. Раньше такого не было.