В темном доме, где только мерцали два светильника, новорожденный малыш лежал в безопасности среди родных теплых объятий. Затихший мир княжьего двора на смену дневного шума пришел тихий покой, окутанный легкой аурой надежды и любви.
Он был недостаточно трезв, чтобы сразу осмыслить услышанное, но и недостаточно пьян, чтобы не оценить его важность.
– Князь! – заорал он во всю мочь, чтобы перекричать шум, вваливаясь вместе с Горденей в двери. – Вот этот говорит, что Радегощ какие-то лешии грабят!
Стало потише, дружина и гости обернулись к вошедшим. А Зимобор невольно встал: все его мысли были в Радегоще, и он сразу узнал Горденю!
– Иди сюда, не бойся! – Радоня почти волоком подтянул парня к сидевшему во главе стола князю.
– Чуды болотные! – Князь Столпомир озадаченно потер лоб. Он тоже насторожился при упоминании Радегоща, но такое сообщение отнес бы скорее к пьяному бреду. – Что такое? Ты чей?
– Из Радегоща, Крепеня сын, старосты Дельницкой улицы. – Горденя поклонился, покачнувшись при этом, но все же князь видел по его лицу, что парень не пьян, а только смертельно устал. – Не знаю, кто они, князь! Морозы мы праздновали, в беседе, ну, на посаде, гуляли с девками, как водится.
– А что же Порелют? – спросил сотник Требимир.
– А что он, если он в детинце? Не знаю, удержались или нет, я когда уехал, ворота ломали.
– Много их? – спросил сам Столпомир.
– Не знаю, князь! – с тоской ответил Горденя. – Не считал я, ночь ведь была, да и секирой по голове схватил бы, пока стал бы считать! Много, не десяток, целая дружина! Хорошая дружина, не хуже твоей!"
"Он огляделся, окинул взглядом кметей на скамьях, которые вслушивались в его речи, усиленно моргая и стараясь стряхнуть хмель. И вдруг заметил среди них Зимобора, который тем временем подобрался поближе и старался не упустить ни слова.
– И ты здесь, сокол залетный! – Горденя тоже его узнал. – Вот где нашелся! Здравствуй, или не признал меня? А ведь невеста твоя тоже пропала. И она пропала, и она с нами в беседе была, а теперь не знаю, где она! – с досадой окончил он, глядя на Зимобора весьма хмуро.
Поутихшая было ревность вспыхнула снова. В душе Горденя был убежден, что будь Дивина его собственной невестой, с ней бы не случилось ничего плохого.
