На 8 июня 1944 года в квадрате 22–16 мир казался спокойным и забытым войной. Солнце жарило, ветер тихо шепелявил, стрижи в небе исполняли легендарные пируэты. Лес медленно переходил от осинника к березнику через светлую редкость деревьев. Проселочная дорога вырывалась на опушку, как змея, пронизывая лес и снова исчезала за ним....
А вот Первую мировую вряд ли помнил, потому что уже тогда был старый.
– Дедушка, немцы в деревне есть? – пошутил Цветков.
– Ась? – Старик вытянул шею, приложил высохшую ладонь к уху.
– Понятно, – усмехнулся Караган.
Во дворе избы их встретила худощавая женщина средних лет. Она куталась в обмусоленный платок, нервно теребила его края. Женщина волновалась, что-то щебетала на певучем белорусском языке. Понять ее было бы можно, если бы она так не тараторила.
– Болезненная реакция на форму, – предположил Караган, покосившись на Цветкова, – неважно, на какую.
Кольцов изобразил располагающую улыбку и попросил женщину говорить медленнее. Взаимопонимание наладилось через несколько минут. Олеся Александровна – коренная жительница деревни, раньше работала в колхозе, но с лета 41-го года, по понятным причинам… уже не работала. Муж на войне, где именно – неизвестно. Деревня практически пустая – половина населения ушла в полицаи, половина – в партизаны, и тоже никто не вернулся. Из населения – только несколько бабок, про которых давно забыли, никому они не нужны.
– Ну, и зачем мы тут торчим? – спросил Цветков.
– Чужих видели в деревне или в округе? – спросил женщину Кольцов.
Олеся Александровна энергично замотала головой.
– А он? – показал Павел на торчащий из двери нос мальчонки.
И он не видел! – продолжала мотать головой местная жительница.
– Может, у парня спросим? – предположил Павел. – Вы не волнуйтесь, Олеся Александровна, мы только спросим, – и поманил пацаненка пальцем.
Тот подходил какими-то витыми кренделями, с опаской, нерешительно.
– Да не бойся ты, Петр Батькович, – улыбнулся Павел. – Признавайся, видел чужих сегодня или вчера, позавчера?
Парнишка сделал большие глаза и тоже энергично замотал головой.
– Не, не бачыв, дзядзечка, нічога не бачыв… – и при этом как-то подозрительно покраснел.
– Знаешь, друг, – строго сказал Павел, – вот я, например, в твоем возрасте никогда не врал.
– А калі пачалі? – вынув палец из носа, осведомился отрок.
Офицеры засмеялись.
– Слышь, малый, – сказал Безуглов, – ты нас за нос не води, договорились? А не то зараз этот нос оторвем.
Пацаненок тяжело вздохнул (очевидно, и немцы обещали ему то же самое) и вдруг начал рассказывать! Это было три ночи назад. Проснулся он у себя в комнате – чисто по нужде.
