Ну вот и всё, остались мы — я и Егорка с КостромыВ живых в окопе, а не в кустах акацийЕсть пулемёт, есть автомат, да ещё парочка гранатА где-то далеко комбат хрипит у рации.Комбат там в рацию кричит: «Всем действовать по плану 'Щит!»,А нам с Егором всё равно — что щит, что меч…Начался бой, а не потоп, идёт атака на окоп,Нем не до планов, нам бы головы сберечь.Ритм гитары и слова песни притягивают бойцов, краем зрения замечаю, что кто-то ещё заходит в избу, но не отображаю кто.
Горячих взрывов чёрный дым, орём: «Осназ непобедим!».
Хоть чёрным стали лица и Егоров лоб,Но у него есть пулемёт, мы спуску гадам не дадим,Всех, кто войдёт сюда загоним в гроб.Считаю я сквозь дым и тьму — примерно сорок к одному,А это — пуля или плен, одно из двух,И все мы поняли — хана, но тут очнулся старшина,И матом поднял наш почти упавший дух.Я слышу, он орёт сквозь дым: 'Ща рукопашную дадим,Ядрёна сила, чтоб твою, державы мать…'В окоп проходу для вас нет — держите пропуск на тот свет,Для всех скотов, что в плен хотят нас взять.
В избе, где я сейчас пою замерли все без исключения, только звук старенькой гитары и мой срывающийся на хрип голос.
Потом всё было, как во сне: пришли ребята на броне,Кругом свои, и наша кончилась война,А мы сидим, как дураки — спина к спине, в руках — штыки,А взрывов нет, звенит лишь тишина.И что-то говорит комбат, а мы смеёмся невпопад,И матерится, как сапожник старшина,Мы были здесь, и не сдались, но пятерых не дождались,Кого-то — мать, кого-то — дочь, кого — жена.
Я до Берлина доберусь, об этом твёрдо я клянусь,Сам точно верю, буду цел и невредим,И у Рейхстага на стене, я напишу, не трудно мне,Я напишу: «Осназ непобедим!».И у Рейхстага на стене, напишу, не трудно мне,Я напишу: «Осназ непобедим!».Я ударил последний раз по струнам, взял полную стопку со стола, и залпом выпил. Наконец-то адреналин вышел, сейчас наступит апатия и слабость, да плюс водка. Я повалился, моё сознание проваливалось в пьяную яму. Почти ничего не «одупляя», заметил, как меня подхватил «Кречет», чтобы я не упал на пол.
Диверсант понёс меня к лежанке в избе. Где-то в голове мелькнуло «какой сильный и симпатичный». Чёрт! Думаю, это всё-таки Женино сознание, а не моё. Последнее что помню, мелькнувшую мысль, что Женькино сознание всегда рядом, но не проявляет себя.
На крыльце стояли диверсанты и офицеры стрелкового полка, они курили. Вышли, чтобы не задымлять комнату, где спала девушка лётчик.
— Ей бы артисткой быть.
