Когда он закончил, Татьяна подошла ближе, чтобы взять его тарелку, а Александр опустил газету и остановил ее, обхватив за талию, медленно поворачивая ее лицом к себе. Распахнув халат, он спустил его с плеч Татьяны:
– Гм… новая сорочка?
– Для тебя. Тебе нравится?
– Нравится.
Но он не мог поднять взгляд. Он спустил на ней сорочку, обнажил тяжелые молочные груди. Лаская ее, он прижался губами к соскам, и она вздохнула и застонала под его ртом, невольно вздрагивая, как скрипка, живая, мягкая, совершенная.
– Почему ты так чувствительна? – прошептал Александр, и одна его половина все еще выбиралась из пропасти.
Внезапно он испугался: он был почти уверен, что Татьяна читает его мысли. Сунув руки под сорочку и обхватив ее ягодицы, он отодвинулся от нее и быстро встал из-за стола."
"Он сумеет скрыть от нее свои мысли, но чего ему не скрыть в их постели, так это чудовищной, свинцовой тяжести вины, что прижимала к земле все его органы. Сегодня любовь была просто невозможна.
– Не знаю, что со мной такое, – пробормотал он.
– Нет? – Она отвернулась.
Он предложил ей кое-что взамен. «Таня, помнишь нашу пятую годовщину? – шептал он ей с болью в голосе. – Энтони спал в трейлере, а мы были в Напе, на пустом пляже в конце дня, на одеяле на белом песке. Мы плавали, и ты была соленой и мокрой. Я лежал, растянувшись на спине, а ты стояла на коленях, наклоняясь к моим губам. Ты не могла держаться прямо, ты клонилась вперед, опираясь на перепачканные песком локти… А я откинул голову, прижимаясь лицом к твоему лицу, и держал тебя за бедра… Мы были едины, ты и я, ты надо мной… Счастливый день рождения, счастливая годовщина, радость от сна Энтони, и „на радостных крыльях, врезаясь в небо, к солнцу, луне и звездам я взлетаю…“ Все было забыто на тот единственный час райского блаженства на белом пляже у Мексиканского залива. Пожалуйста, Татьяша… Опустись на колени рядом со мной. Наклонись вперед, позволь коснуться тебя. Даруй мне сладость, даруй мне блаженство, открой небеса и забудь обо всем…»
Она все так же стояла спиной к нему, словно ничего не слышала, словно он ничего не шептал.
Когда Татьяна заснула, Александр прижал ее к себе, заключив в кольцо своих рук. Ее волосы щекотали его грудь. Ему понадобилось несколько часов, чтобы заснуть. Казалось ли ему, или это было лишь обещание будущей боли, которую он слышал в ее голосе весь вечер? Она пыталась что-то сказать ему – и не могла.