В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
Бредни, а я бегаю, путаюсь, ничего не понимаю. Да я… я… – он смотрел в угол, стыдясь прямого признания. – Слова не то… три года… для меня как час… а для вас…
Он решился, схватил Тосю за руку, сказал почти торжественно:
– Я люблю Тосю, я…
Он хотел продолжить в таком же духе, но запнулся, нужные слова опаздывали. Вместо них старались пробиться слезы, но их сдерживали погоны, награды, нашивки за ранения, гвардейский знак…
– Сядь, чего ты, Ваня, – сказал гончар иным, каким-то довоенным, родительским тоном.
Иван сел на стул и отпустил запястье Тони, но девушка не спешила убирать руку.
– Да что за ошейник у тебя, – сорванным голосом сказал Иван, погладил пса и развязал веревку.
Он держал этот грязный обрывок в руке, не зная, куда пристроить. Наконец, сунул в карман.
Гончар взял со стола глиняную игрушку, какую-то птицу, смахивающую на сову. Сжал, чтобы скрыть дрожь пальцев.
– Это Тося лепит. Зверей. Глину понимает, как живое. Вот как ты собаку тронул, так она до глины.
Он опять замолчал. Потом взглянул на дочку, и в глазах его был невысказанный вопрос. Она чуть заметно кивнула в ответ, сжала зубы и уставилась в стол, зная, о чем пойдет речь.
– Я в карьере был, – сказал Семеренков тихо. – Стемнело. Мотор загудел. Ждали наших, уже разведка заходила. Оказалось, немцы. В бронетранспортере. И полицаи, конвой. Узнал голос: Сапсанчук! – Гончар прикрыл глаза, продолжая сжимать игрушку.
Он бросил взгляд на Тосю. «Продолжать?» – «Да», – она подсказала ве́ками."
"– Стал их захоронивать по-человечески. Копаю в углу карьера, где отработано. Лопата уперлась.
