В темном доме Тридцатого квартала затаилась сказочная история. Здесь серые стены прячутся за мрачными тенями и незримыми воротами во мрак. Каждый шаг открывает необозримую дверь в Лихие Гости, где реальность рушится под ногами читающего.
Кто еще кроме тебя по ночам не спит, кто еще думки печальные перебирает? Он самый, Борис Чернухин, прости, Господи, душу его грешную.
— Да уж не простит, не надейся, — усмехнулся Цезарь.
— Может, ты и верно говоришь, что не простит, а только попросить лишний раз — язык не отвалится. Язык, как известно, без костей, его куда хошь можно гнуть. — Бориска коротко хохотнул и без всякого перехода спросил: — Ну чего надумал, Цезарь Белозеров?
— По правде сказать — ничего не надумал. Но обязательно надумаю, сроку я себе оставил до завтрашнего дня.
— Многовато, многовато… А я вот в сию минуту тебе скажу, чего накумекал. Ты уж меня выслушай, раба неразумного, многогрешного. Перво-наперво надо своего человека к Дубовым запустить — пусть он слушок кинет, что мы теперь в другое место ушли и охочих людей туда зазываем.
— В какое место?
— Не перебивай. Хоть в какое, главное — чтобы подальше от Белоярска. И по этому следу господина Окорокова направить: ищи, родимый, в полное свое удовольствие. А мы за Кедровый кряж снова уйдем и новых людишек призовем с собой.
— Куда?
— За Кедровый кряж. Никому в голову не придет, что мы там рискнули остаться. Как должен Окороков рассуждать? Если он солдат с прохода убрал, если охраны там никакой нет, что господа-разбойнички должны делать? Ну?! Отвечай за господина Окорокова!
Цезарь мгновенно понял ход мыслей Бориски и отозвался:
— Господа-разбойнички должны оттуда улизнуть и в новом месте укрыться. А если мне, то есть господину Окорокову, еще и донесут тихонько, где это новое место — поверю.
— Эх, Ваську Перегудова жалко, в самый раз бы теперь пригодился. Промахнулся парень! Живой теперь или нет?
— Лучше, чтобы мертвый был. Придавили — он и дал слабину, черкнул записочку. Не разглядел бы ты золотых зубов у лазутчика окороковского — неизвестно, чем бы все кончилось.
— Да как судить, Цезарь. Шкура-то своя, живая, ее как рубашку не скинешь, жить всякой твари хочется. Да и не знаем мы в точности, как там все, в участке у Окорокова, происходило.
— Дай время — узнаем. Сегодня в город собираюсь пойти.
— Поостерегся бы, Цезарь, в город шастать, неровен час — загребут.
— Теперь остерегаться поздно, себе дороже. Теперь у нас одна планида — либо пан, либо удавка на шею.
— А все-таки поостерегся бы…
— Остерегусь. Голова у тебя, Бориска, золотая, цены твоей голове не имеется. Пожалуй, так и сделаем, как ты предложил. Уйдем за Кедровый кряж. Одно только меня тревожит — староверы.
