В темном доме Тридцатого квартала затаилась сказочная история. Здесь серые стены прячутся за мрачными тенями и незримыми воротами во мрак. Каждый шаг открывает необозримую дверь в Лихие Гости, где реальность рушится под ногами читающего.
Встретил человека на улице — поклонись ему в пояс, задумал новое дело — опять поклонись старшему и благословение попроси на это дело, пусть оно и самое пустяковое. Пьяными никого из староверов ни разу не видел. И еще дивился: народ здесь был, как на подбор, рослый, крепкий, румянощекий и сильный. А уж девки у староверов, как ему удалось разглядеть, — овощь спелая, дотронься рукой — сок брызнет! Но потаенные и охальные мысли, которые полезли ему в голову, когда он отъелся, Егорка отгонял от себя, как кусучий овод.
Тихая осень между тем все ближе клонилась к зиме. Сначала по утрам стали наваливаться молочные и непроглядные туманы, затем засеребрился на пожухлых травах иней, а следом и первая снежная крупа посыпалась. Правда, жизнь у нее выдалась совсем короткая, до того часа, как из-за гор выглянуло солнышко, все еще яркое и теплое.
Служба была не сильно хлопотной, а вся жизнь в староверческой деревне становилась Егорке все больше по душе. Еще внимательней приглядывался он к порядкам староверов и убеждался, что ничего диковинного в них нет: молятся люди своему Богу, живут, как им хочется, не грызут друг друга, работают и радуются — вольные! Нет над ними начальства, и никто им, кроме Евлампия и собственных законов, не указ.
В один из вечеров в избу прибежал Мирон и торопливо известил:
— Пошли, Евлампий зовет.
Егорка как был в одной рубахе, так и выскочил.
Жил Евлампий в отдельной избе, которая стояла последней в деревенском ряду.
— Разгибайся! — услышал он звонкий голос Евлампия. — чай, не складень.
Егорка поднял голову. Евлампий прямо, не горбясь, сидел на широкой деревянной скамейке, вышорканной и вымытой до живого желтоватого цвета, и будто пронизывал насквозь острым взглядом.
