Автор
Весна коснулась ночи, но солнце ещё не взошло. Алексей искал тихую подворотню, где лишь лампы в подъездах гасли последний свет. Был девятый час, и он опаздывал: дневное окно общежития закрывалось в восемь. Алексей шёл по хаотическому лабиринту дворов, где лишь одинокие лучи подсвечивали путь в темноте....
С точки зрения закона чести, убийство это выглядело подло, но какое мне дело, если никто не узнает? Сами виноваты. Нечего лезть со своими дуэлями ко всем подряд. Даже магия не понадобилось, чтобы уложить этих дурачков.
Спокойно, без суеты, я зашагал в обратном направлении, петляя между сараев и пристроек, пока не оказался на улице. Тут было тихо и мирно, словно ничего и не случилось. Проехала одинокая бричка с усталым извозчиком на облучке, но вскоре цокот копыт и грохот колёс, что эхом разносились среди каменных стен, смолкли в серых сумерках.
Маша, как и обещала, стояла у подворотни нашего дома и ждала меня. Увидев, как я иду по краю мостовой, он бросилась навстречу.
— Вопрос улажен, дуэли не будет, — объявил я.
— То есть, вы не будете стреляться? Вы договорились? Но как? Они были настроены так решительно.
— Я же говорил, всё будет в порядке. Они… поняли, что драться на дуэлях не самое лучшее занятие.
Вдруг Маша уставилась на рукав моего сюртука.
— У тебя кровь, — произнесла она, разглядывая маленькие пятнышки, красневшие на оливковой ткани.
— Главное, что не моя, — ответил я.
Маша посмотрела на меня с тревогой.
— Что это значит? Вы… стрелялись?
— Пойдём, — я взял девушку за руку. — Вопрос улажен — это главное. Только ты никому не рассказывай о встрече с офицерами. Пусть это останется нашим маленьким секретом.
— Я никому не скажу. Клянусь, — произнесла твёрдо Маша.
Мы друг друга понял, и это хорошо. Моя фамилия была известна только Гурко и Казимирову, и они унесли своё знание в могилу. Больше о происшествии никто не знал… кроме нас с Машей.
Войдя в подворотню, мы остановились.
— Можем посидеть у меня, если хочешь, — сказал я. — Ты, кажется, взволнована. Пойдём. Попьёшь чаю, успокоишься.
— Не знаю, — произнесла Маша неуверенно. — Уже поздно, папенька будет ругаться.
— Как будто поздно никогда не возвращалась. Если хочешь, я потом тебя даже до подъезда провожу, — усмехнулся я.
Маша была в растерянности, она закусила губу, а на лице отразилась внутренняя борьба: ей как будто и хотелось, но она не могла побороть то ли страх, то ли неуверенность, то ли какие-то предрассудки.
— Можно посидеть, только недолго, — произнесла она, наконец.
