Автор
Весна коснулась ночи, но солнце ещё не взошло. Алексей искал тихую подворотню, где лишь лампы в подъездах гасли последний свет. Был девятый час, и он опаздывал: дневное окно общежития закрывалось в восемь. Алексей шёл по хаотическому лабиринту дворов, где лишь одинокие лучи подсвечивали путь в темноте.
Из-за нового императорского указа в особых гимназиях в короткие сроки резко поприбавилось учеников. Среди дворян и прежде учились простолюдины, но лишь те, кто обладал выдающимися способностями, а теперь с новым потоком в гимназии хлынули не только «немощные» дворяне, но и ребята из других сословий. И если на «немощных» дворян смотрели сквозь пальцы. Всё-таки это были аристократы, причём многие — из старинных родов, то пацанов недворянского происхождения, даже способных, считали лишним грузом, и всячески ставили им палки в колёса.
В этом вопросе большую роль играло мировоззрение руководителя конкретного учебного заведения. Если тот имел некоторую терпимость, тогда проблем таких не было, но если директор оказывался, как у нас — напыщенная скотина, не желавшая, чтобы разночинцы занимали государственные посты и получали дворянские титулы, тогда и политика велась соответствующая.
Завязался спор. Полчаса парни трепали языками, рассуждая о том, справедливо ли гнать разночинцев или нет. Мне недоела эта болтовня. Было интересно, появятся ли конкретные предложения или протест «лучших людей» останется лишь на словах.
— Так что мы предпримем, господа? — спросил, наконец, Василий. — Делать-то что-то надо.
— А у вас есть предложение? — поинтересовался Ушаков.
— Собрать побольше гимназистов и всем вместе потребовать вернуть отчисленных. Если понадобится, можно устроить протест и не идти на уроки.
— Забастовку устроить? — уточнил Шереметьев. — Можно попробовать.
— Я участвовать в таком не намерен, — замотал головой толстый парень.
Ещё человек пять, которые до этого рассуждали о недопустимости дискриминации по сословному признаку, тоже под разными предлогами отказались «бунтовать».
— Рисково это, — скептически заметил Ушаков, который не высказался ни «за», ни «против». — За агитацию и подстрекательство всех выгонят. Даже не посмотрят, кто дворянин, а кто — нет.
Но были и те, кто поддержал идею, и у Василия ещё больше загорелись глаза, когда он увидел единомышленников.
Я же молча наблюдал за происходящим.
— Я тоже считаю, что Василий дело говорит, — произнёс Шереметьев. — Какой прок сидеть тут и рассуждать? Надо оказывать посильное давление на наше руководство. Предлагаю действовать.
— А как действовать-то? — спросил кто-то. — Идти к директору?
— Каждый поговорит со своим классом, — снова взял слово Василий. — Мы сагитируем, кого сможем, и пойдём требовать отмены наказания.
— Сомнительное занятие, — снова вставил Ушаков. — Думается, нет в этом проку.
