В сумерках над павильоном висел запах свежесрубленного дерева, и двое босяков шли с паleta в руках, ожидая начала веселья. На афише нарисована красотка Дина Дурбина — кумир для всех дам Одессы, готовых выйти за богатого любовника. В воздухе летал смех и барская усмешка надежд, наполняя сердце беспокойством и жаждой приключений....
— Обычная женская истерика. У них это бывает…
— Да-да-да, вы правы, у них это бывает, и еще как бывает! — горестно закивал стекольщик, продолжая путь…"
"Сжав зубы, Кречетов торопливо перенес неподвижное тело Тони на стол, зло спихнув с него раскрытый портфель. Сбегал в ванную комнату за тряпкой, быстро замыл следы крови на полу. Голова гудела. Он вынул пистолет — стекольщик мог оказаться настырным и запомнить номер дома, а то и, чего доброго, заявить в милицию, — но тут же сунул его обратно в кобуру. Отшвырнул мокрую от Тониной крови тряпку и тяжело опустился на пол, касаясь пальцами безвольно свисающей девичьей руки…
— Вы идите, — просипел за спиной Штехель, продолжая звякать лопатой.
Кречетов обернулся, взглянул на небольшой земляной холмик, выросший над ямой, и снова оцепенело уставился на море. Луна стелила на спокойные волны серебряную дорожку. Внизу, у подножия холма, ровно шуршал прибой.
— Ее искать будут, — одышливо прошамкал Штехель, бросая лопату на холмик и вытирая руки.
— Никто ее искать не будет, — криво усмехнулся Кречетов.
— Она одна, что ли?..
— Одна. Родители погибли. Старшая сестра замужем в Саратове…
Они помолчали.— Скоро светать начнет, — осторожно проговорил Штехель.
Кречетов медленно отвел взгляд от моря.— Штехель, ты когда своего племянника на смерть послал, что чувствовал?
Штехель вздрогнул, провел измазанными землей дрожащими руками по остаткам волос.
— Я уже давно ничего не чувствую…
— Хорошо тебе, — скрипнул зубами Кречетов.
— Так точно, — с трудом справившись с собой, кивнул Штехель. — Все тяжелые, как вы приказывали.
Военный эшелон — полтора десятка пустых теплушек, задействованных в переброске войск Одесского гарнизона в Молдавию и теперь возвращавшихся обратно, — втянулся в хилый южный лесок, неведомо когда и чьей волей высаженный здесь, посреди степей. Плохо прижившиеся в теплом климате северные деревья не поражали ни толщиной стволов, ни высотой, ни густотой кроны.
Из-за поворота навстречу поезду показался чумазый, одетый в рвань цвета хаки пацан с красным галстуком в руках. Он отчаянно размахивал галстуком над головой и орал что-то, неслышимое из-за расстояния и шума поезда.
— О, размахался! — пренебрежительно произнес начальник охраны состава, молодой лейтенант, стоявший в будке паровоза рядом с машинистом и его помощником.
