Ее звали Юля, она училась в другой школе и часто приходила к нам: высокая, фигуристая и, самое главное, громкая. Она громко смеялась, громко разговаривала, громко стучала каблуками, и каждый раз, когда я ее видела, – а видела я ее теперь почти каждый день – начинала злиться. Злость переполняла меня с головой и заставляла сжимать зубы.
– Что он в ней нашел? – с тихой яростью спрашивала я, в очередной раз наблюдая, как Юля виснет на Клоуне.
– Ты посмотри, какая у нее грудь шикарная, – отвечала Ленка. – Вот бы у меня была такая…
– И что бы ты с ней делала? Наглаживала перед зеркалом?
– Это бы делали другие, – хихикнула подруга.
То, что у Дани появилась подружка, стало для меня настоящей трагедией – ну, знаете, как это бывает в семнадцать лет? Я только-только призналась сама себе в том, что Клоун нравится мне, только-только нашла в себе смелость сказать об этом и ему, как он выбрал другую. Это доказывало – еще раз! – что я для него все-таки не девушка, а вечная соседка по площадке, мелкая девчонка, с которой он провел все детство, не стоящая внимания одноклассница. Сестра – так ведь Даня тогда сказал Шляпе? Вот кто я для него. Сестра. Он защищает меня и, кажется, приглядывает, но я не привлекаю его как девушка.
В сестер не влюбляются. Сестер оберегают. Но он мне вовсе не брат. Он тот, от кого по рукам дрожь и в горле ком. Тот, к кому вдруг вспыхивает то огонь странной болезненной нежности, то горькая обида и злость. Он – настоящий генератор моих эмоций, и я только сейчас осознала это. Как я и предполагала, общие воспоминания не смогли вытянуть нас из бурной реки жизни, разводящей в разные стороны. Эти нити не выдержали, оборвались, и в какой-то момент мне показалось, что и внутри меня тоже что-то оборвалось. Наверное, та самая детская, нежная и наивная вера в то, что мы с Даней будем всегда вместе.
Честно говоря, я однажды не выдержала и расплакалась – тихо, колотя подушку и обзывая этого идиота последними словами. Неожиданно вернувшаяся домой мама и пришедшая к нам в гости тетя Таня застали меня врасплох. И стали расспрашивать, что случилось.
– Дашенька, ты мне скажи, легче будет, – в который раз повторила мне мама. А я сидела, нахохлившись, держала в обеих руках кружку с горячим чаем и упрямо молчала. Посвящать маму в проблемы моей личной жизни не хотелось.
– Все хорошо, мам, – ответила ей я, желая, чтобы от меня отстали.
– Если ты плачешь из-за мальчика, то он дурак, – рассмеялась мама и погладила меня по всклокоченным волосам.