А потом мы присели на подоконник, недалеко от актового зала, где нас не видели всякие, выходящие поссать, покурить, поговорить. Сидели, я переплетал его длинные ровные пальцы со своими разбитыми, а он дремал у меня на плече, как всегда, приоткрыв рот, я вытирал его слюни со вкусом табака и химического лимона, я чувствовал этот вкус, потому что потом облизывал пальцы.
Я знал, что не надо ему ничего говорить, я всегда знаю.
«Вороны-москвички меня разбудили,
Промокшие спички надежду убили
Курить. Значит, буду дольше жить…»
– Подъём, в комнате поспишь!
– А?
– Бэ!
«Корабли в моей гавани жечь.
На рубли поменяю билет.
Отрастить бы до самых плеч...
Я никогда не вернусь домой.
С тобой...»
– Чего?
– Всё, конец танцам, слышишь?
– Зёма! – обрадовался он. – А почему конец?
– Это кассета Банни, её ставят – значит все сворачиваются и расходятся. Пошли смотреть, как там всё, и спать. Ты ужратый в хлам!
– Да, мой король!
– Ещё раз так меня назовёшь…
«И поджёг меня, аривидерчи!
Не учили в глазок бы смотреть,
И едва ли успею по плечи...
Я разобью турникет и побегу по своим,
Обратный «ченч» на билет», – Макс подпевал очень в тему, видно было, что песню он знает.
– О чём вообще песня?
– Это Земфира, её надо чувствовать! Обожаю Земфиру, ходил на её концерты два раза, у меня автограф есть…
«Корабли в моей гавани!
Не взлетим, так поплаваем,
Стрелки ровно на два часа назааад...»
– Ну всё, не выпендривайся, нашёлся мне тут певец…
Я отправился руководить расстановкой кресел и собиранием банок. Администрация согласна делать вид, что мы, типа, не пьём, пока мы банки и бутылки тихонечко прячем. Но некоторые этого своей башкой вообще не понимают. Палятся, а потом ещё и жалуются, как будто кто-то виноват в том, что они мудаками родились…
«Пожалуйста, не умирай
Или мне придётся тоже.
Ты, конечно, сразу в рай,
А я, не думаю, что тоже…»
Я развернулся к сцене и офигел. И не я один. Макс залез на сцену и теперь пел – вместе с магнитофоном. И двигался – странно, неуверенно, как будто вот-вот запнётся, но каждый раз оставался на ногах.
«Хочешь сладких апельсинов…»
Я не люблю сладкое!
«Хочешь вслух рассказов длинных?»
Макс повернулся и медленно, запинаясь, спиной пошёл к краю сцены, аккуратно переступая через шнур микрофона.
«Хочешь я взорву все звёзды
Что мешают спать?»
Дойдя до края, он остановился и вдруг начал заваливаться со сцены, я дёрнулся к нему, но он вдруг одним движением выпрямился и резко, перестав шататься, развернулся. Он улыбался, он сделал это нарочно.