Ночной визит нескольких разъярённых мужиков, которые что-то орут на неизвестном ему языке и пытаются вытащить из-под одеяла, явно не входил в его планы."
"Эта ночь вошла в Топ-10 моих самых дурных воспоминаний. Крик, мат, я, в срочном порядке, пытаюсь найти хоть что-то из своей одежды, Мигель, уверенный, что это ограбление, на смеси английского и испанского умоляет меня им всё отдать, Витя пытается удержать моего отца от рукоприкладства, охранник и водитель поражённо пялятся на мою голую задницу, из коридора заглядывает обслуга… Ужас.
Впрочем, ещё больший ужас испытал Мигель, когда отец, выпустив пар, перешел на английский и стал угрожать ему тюрьмой. Да, за совращение малолетнего. Господи, я думал, Мигель заплачет. Ему, видите ли, и в голову не могло прийти, что парень, который так уверенно держался, так свободно распоряжался своим временем, который мог выпить больше него, который защитил его от хулиганов и который, наконец, так жёстко трахал его на протяжении целой недели, мог оказаться моложе на четыре года.
Отец грозился вызвать милицию или прибить «этого крашеного педофила» самостоятельно. Я грозился уйти из дома окончательно, если он хоть пальцем Мигеля тронет. Витя, который ко мне относился гораздо терпимее, чем мой родной отец, хмуро молчал или просил не пороть горячку. Уж он-то понимал, что ни о каком совращении речи не шло.
Когда начало светать, мы, всё-таки, договорились. Отец оставляет Мигеля в покое и он свободно улетает к себе. Я возвращаюсь домой и сижу до конца лета под домашним арестом, а первого сентября, как приличный мальчик, иду в школу.
Я выторговал себе право увидеть Мигеля в аэропорту и посещать тренировки трейсеров. На этом и порешили. Перед уходом я поцеловал Мигеля (отец и Витя синхронно передёрнулись) и попросил у него прощения. Он грустно сказал, что ни о чём не жалеет, и подарил мне один из своих браслетов – такой простой, сплетенный из какой-то травы и нескольких глиняных бусин. Помню, как уходил по коридору гостиницы, к которой привык за эту неделю.
Тётка-администратор, всегда провожавшая нас с Мигелем недобрым взглядом, топталась в холле. Меня она знала как переводчика. За небольшую доплату она спокойно закрывала глаза на то, что я несовершеннолетний, а теперь стояла с торжествующим видом. Я обозвал её старой жирной шлюхой. В тот момент я ничего не чувствовал, кроме злости, раздражения и усталости. Мой медовый месяц кончился. Что поделаешь – только так оно и бывает.
