Здание держало в напряжении долгие годы, стараясь не выдавать своего истока. По фасаду скользили тени забытых дней, но внутри директорский кабинет прятался за изрядно просроченным баннером, радостно провозглашающим начало нового учебного года. Вдруг под рукой оказалась чудо-биобомба — стеклянная банка с осиным гнездом. Уют и тепло притягивали даже холодные ночи, когда шелки спускались по окнам....
Тот взял без всякого интереса и впихнул в карман. – Ты это… Лёнь?
– Про тебя говорят, что ты гей, – мальчик всё смотрел. Глаза у него были тёмные, не то тёмно-карие, не то, вообще, чёрные.
– Ну, говорят, и чего?
– Хочешь?
– Т… твою м-мать! Тебя, что ли? – если бы мне волосы не обрезали, они бы встали дыбом. Какого хрена здесь творится? Мальчик продолжал равнодушно смотреть на меня. Казалось, его не волновало, соглашусь я или нет. Только кивнул.
– Эээ… – мне вдруг стало жутко от его потерянного, остановившегося взгляда.
– Нет.
Вот и поговорили. А может, он сумасшедший? Нет, правда, какого чёрта он тут устроил? Лена… Что-то смутно мелькнуло в голове…
Ложка. Ложка с дырочкой в ручке, которую кто-то положил на стол. «Бля, это Ленкина ложка… Какая сука её сюда припёрла?» – и тяжелые взгляды Вовчика и Танкиста, виноватый – Игоря, непонятный, непроницаемый – Стаса.
– Я ничем не болею, – мальчик вдруг стащил через голову свою фиолетовую футболку.
"– Тебе лет сколько? – мрачно спросил я, с трудом отводя взгляд от маленьких, меньше рублёвой монетки, сосков.
– Четырнадцать.
– Твою мать! – меня затрясло. Ну, у меня тоже первый секс был в четырнадцать.
– Ага. Я блядь, – мальчик (Лёня? Лена?) опустил взгляд на старенькие, стоптанные кроссовочки.
– Да, блядь, не ты блядь… Ты мозгами думаешь – такое делать? А если твои родители узнают? А учителя?
– Да все знают.
На меня накатила бешеная злость. Знают? Да вполне. Они тут всё знают! И про то, какой отравой в столовке кормят.
Стас…
– И многих ты… Многие соглашаются? – меня дрожь пробирает.
– Ага… Девочки не со всеми хотят.
