В темное утро зимы бушевала сильная морозная буря. Наша лачуга сотрясалась от разгула природы. Я прячусь под дырявым одеялом, ожидая сиротливой крыши, которая могла вот-вот рухнуть под грохот бури. Ощущение замкнутого мира и страха за сохранность было написано в холодных стенах комнаты, где единственным светом был утренний луч солнца, пробивавшийся сквозь тонкие щели крыши....
И ни разу – слышишь? – ни разу она не приехала навестить меня! Она просто взяла и вычеркнула меня из своей жизни. Так, как будто я никогда не существовала. Как будто она не рожала меня в муках и не прятала в шкаф, когда к ней в комнату заваливался очередной пьяный вусмерть моряк. До сих пор в ушах стоят жалобные стоны, непотребные ругательства, которыми ее осыпали, скрип кровати… Как будто я не утешала ее после особо жестоких клиентов, предпочитающих что-нибудь особенное в постели, не вытирала ей слезы своей маленькой ладошкой и не упрашивала уйти из этого жестокого дома…
В глазах Хельги сверкнули злые слезы.
– Тише, тише, моя маленькая, – сочувственно пробормотал Абальд, который, увы, по-прежнему оставался около двери."
"Хельга запрокинула голову и почти минуту сидела так – молча и с закрытыми глазами. Когда она продолжила, ее голос звучал отстраненно, как будто она рассказывала чужую историю жизни.
– Увы, Ирва не долго прожила, – сказала она.
И опять голос Хельги, несмотря на все ее попытки сдержать эмоции, задрожал от ненависти. Она несколько раз сжала и разжала кулаки, силясь успокоиться.
– Мать приказала не пускать меня за ворота имения, – прошептала Хельга.
