— Кир, что случилось? — в комнате появляется Виолетта, но мне сейчас не до нее, нужно заканчивать сборы и ехать в аэропорт.
— Вилла проплачена до конца следующей недели, можете остаться здесь, а мне срочно нужно вернуться домой, — достаю из тумбочки документы, хватаю за ручку чемодан, иду к двери и резко останавливаюсь перед огромным зеркалом.
Плавки, капли воды, стекающие вниз по груди, сумасшедший взгляд — отличный видок для перелета, ничего не скажешь. Делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться и вдруг мне в голову приходит гениальная мысль: можно ведь нанять человека, который будет всем заправлять, а я буду получать прибыль и дальше наслаждаться жизнью.
— Точно, так и сделаю, найму директора и еще кто там требуется, уволю Левандовскую, похороню деда с почестями и уеду на зиму в Калифорнию, — бубню Себе под нос, пытаясь выстроить планы на дальнейшую жизнь, натягиваю сухую одежду, и с сожалением покидаю виллу, оставляя своих девочек.
***48 часов спустя
— Что это? — мои глаза расширились от непонимания.
Я моргнул несколько раз, в надежде, что мираж развеется.
— Могила Фёдора Александровича, — как само собой разумеющееся произносит Люба.
— Почему она здесь? — я не могу отвезти взгляд от скромной могилки на краю кладбища и фотографии… Господи, что это за фотография? — Кто выбирал фото?
— Фёдор Александрович. Это было в его завещании.
— Подожди, дед выкупил участок на Центральном кладбище ещё двадцать лет назад, целую сотку, чтобы можно было развернуться на статую и склеп, или что он там планировал?… и фотография должна была быть точно не эта! — ткнул пальцев в огромное фото с чёрной полосой в уголке, из которой улыбался дед, высунув язык, словно он был самим Энштейном.
— Эммм, в завещании произошли некоторые изменения, но самое главное — никто до окончания тендера не должен узнать об его смерти. Иначе все рухнет. А через три месяца мы его… выкопаем и похороним там, где и планировалось изначально.
— Выкопаем? Выкопаем? — повышаю голос, срываясь до ультразвука, потому что все это походит на какую-то комедию с черным юмором.
— Господи, пусть это все будет сном, страшным сном!
— В три нужно явиться к распорядителю, — Я перевожу взгляд на Любочку и замечаю, что она, кажется, ели сдерживает улыбку. Ей смешно? Ну, ничего, после оглашения завещания сразу же уволю ее!"
"В ее взгляде нет никакого сочувствия и скорби, уверен, она только подлизывалась к деду, в надежде, что тот продвинет ее по службе еще выше.
