В заброшенной деревне за окопами, где скрываются последние защитники города, свет изящных вишневых плантаций становится единственным источником тепла и жизни. Здесь мирно царит природный покой, даже между рывками артиллерийского огня, и любовь, как вишнёвые ягоды, тихо разрастается над уцелевшими жилищами и выжившими людьми....
Да уж! Это предприятие было очень даже известным. Информация о нем частенько появлялась на первых полосах газет и на центральных каналах телевидения.
Далее последовал рассказ о любимом и непутевом чаде, «радующем» родителей полным поведенческим набором выкрутасов богатенького мальчика-«мажора» и прилагающимся к нему «боекомплектом» претензий и требований.
– Знаете, – помолчав, продолжил Евгений Александрович, – он не может спать после аварии, говорит, что видит ваше лицо, когда закрывает глаза. Он не выходит из дома, за руль вообще не садится, хотя пробовал несколько раз.
– Так, что ли, боится? – спросила Ника недоверчиво и прояснила для них обоих: – Вы же его по-любому отмажете, подпишу я заявление или не подпишу.
– Могу, – кивнув, не стал оспаривать очевидного мужчина и вздохнул: – Хоть это и будет очень сложно. Всегда проще договориться полюбовно. Но дело не в этом. По-моему, сын так до конца и не понял, что может попасть в тюрьму.
– Нет худа без добра, даст Бог, теперь ваш сын остепенится, – попыталась подбодрить его Ника.
– Даже если остепенится, ему это уже не поможет.
– Почему? – не поняла девушка.
– Потому что его посадят! – сильно заявил посетитель. – И не спасут никакие мои связи и деньги! Сейчас политика в стране другая, и именно потому, что он мой сын, его и посадят! У меня не самый простой период в делах, борьба за кресло, знаете ли.
Он взял ее ладошку двумя руками, нагнулся пониже к ней и заглянул в глаза.
– Вероника, ему нельзя в тюрьму, его там просто убьют! Он сопляк, дешевка, балбес, у него никакого характера, он не сможет себя отстоять! Если его не убьют, то сломают точно!
– Может, он не совсем уж безнадежен, раз так переживает, что сбил человека? – предположила она.
– Может, но пока я не видел от него ни одного мужского поступка.
– Евгений Александрович, что вы от меня-то хотите? Ну, то, что не писать заявление, это я уже поняла, а что еще? Чтобы я пожалела его или вас?
– Да, пожалели не его, меня! – взорвался он.
