Там было уныло и скучно. Русские царицы превращались в затворниц, которые только и могли, что тосковали в своем тереме. Одна из них сидела за окном, зевая от скуки, пока рядом мастерицы вышивали великолепные иконы. Царица даже боролась со своей усталостью, пытаясь найти хоть что-то интересное в жизни - будь то искусство вышиванья или простые обязанности царевны....
Его герой говорит о своей бабушке-любовнице: «Она оказалась совсем не такой, какою он ее себе представлял: она разыгрывала из себя влюбленную девочку и пыталась прельстить его смешным в ее годы ребячеством… Как только они оставались одни, она набрасывалась на него с поцелуями, подпрыгивала, тряся своим пышным бюстом, резвилась, как нескладный, угловатый подросток, уморительно надувала губки. Ему претили ее ласковые словечки: „мышонок“ „котик“, „птенчик“, претил этот девичий стыд, который она напускала на себя перед тем, как лечь в постель… Как она не понимает, что любовь требует исключительного такта, деликатности, осторожности, чуткости, что, сойдясь с ним, она, взрослая женщина, мать семейства, светская дама, должна отдаваться, не роняя своего достоинства, с увлечением сдержанным и строгим…
В такие минуты ему безумно хотелось выругаться, схватить шляпу и, хлопнув дверью, уйти»[213].
Конечно, мы просим прощения у дорогого читателя за дерзость сравнения, но если не совсем такие, то подобные чувства стали овладевать нашим фаворитом.
Заскрипело перо Храповицкого с новой силой, мы ведь знаем, что он увековечивает для потомства в ежедневных дневниковых записях каждый шаг царицы.
И царица, в самых худших своих подозрениях, решается на хитрый дипломатический шаг: она объявляет своему молодому красавцу о намерении женить его на богатой графине Брюс (той не привыкать с любовниками императрицы ложе делить).
