Вовка теряет сознание от невыносимых болей в животе, будто его заталкивают в чудовищную глотку. Воспоминания о том, как добрался домой, остались туманными — словно бы машина летела сама по себе. Спина болит и холодна, будто он лежит прямо на холодном полу.
Митрофаза пожал плечами, мол, хозяин – барин, как скажет, так и будет. Принялся, кряхтя, поднимать деревянный трап. Моряк суетливо бросился помогать. Вдвоем поставили стремянку, подтянули проволоку потуже, чтобы доски не разъезжались. Моряк поставил ногу на нижнюю поперечину трапа, энергично надавил – ничего, крепко.
– Стой! – хрипло скомандовал Бугор. – Макака полезет.
Тот заныл:
– У меня же рука…
– Вот и рассчитаешься, – прогундел Бугор. – Сейчас тебе анестезию вколю – скачками побежишь."
"При этих словах у всей банды глаза засверкали.
Через минуту Макака открыл глаза. До этого совершенно пустые, как у поросенка, сейчас они светились пониманием и сообразительностью. И весь он напружинился, словно сдерживая бьющую ключом энергию. Бугор вынул из кармана складной нож, нажал кнопку – со звоном выскочил сверкающий клинок.
– Пять минут на все дела. Догони и сразу кончай. И жди нас там же. Сделаешь – всю коробку отдам. Не сделаешь – неделю пайки не получишь, будешь всухую ломку перекумаривать. Понял? Давай, пошел.
Макака резво вскарабкался на раскачивающуюся ""стремянку"", нырнул в отверстие. Ухватился за двухдюймовую трубу и энергичными рывками стал быстро подниматься. На трубе оставались клочья обожженной кожи и мокрые пятна, но он совершенно не ощущал боли.
Крутнувшись вправо-влево, он увидел того, за кем гнался, и издал грозный клич. В этом вопле было больше свинячьего визга, чем львиного рыка, но для Макаки и этого более чем достаточно.
