В новой книге "Люгер" Гога Безбашенный продолжает тарабарить преступные махинации, теперь как крестный отец. Его неславянская внешность и боевой задор делают его невероятно опасным сподвижником. Атмосфера бандитской Москвы ярко оживает в этой книге, где каждое действие кажется на волосок от провала или успеха....
Вот интересно, по всем признакам обживались здесь все всерьез и надолго. А как решалась проблема с перемещающимися стаями зараженных? Или близко не подпускали? Гасили на дальних подступах, используя те же беспилотники, артиллерию и минометы? Или каждый раз вновь все отстраивали?
Опять поразился какому-то удивительному порядку – ни одного окурка не валялось на идеально черном асфальте. Как ни пытался специально высмотреть, ни одной бумажки, ни обертки. Цивилизация, однако. Везде урны, тут и там скамейки, часто расположенные в тени небольших голубых елей, явно привезенных откуда-то и высаженных.
Внутри было уютно, десятка четыре деревянных столиков: шесть длинных, рассчитанных человек на десять, остальные стандартные – на четверых. Мягкое освещение, обалденные запахи, салфетки, скатерти, пепельницы. Треть мест примерно занято.
В глубине помещения сидело четверо сектантов в кожаных плащах, так и не снявших свои немецкие фуражки. И без этого они у меня не вызывали никаких хороших и добрых чувств, а тут прямо родовая память включилась, вопила и требовала закатить кругляш «эфки» им под стол.
И черт с ними. Пусть только попробуют сунуться!
Завалю всех и вся.
И их БТР спалю!
«Наши» практически в полном составе тоже находились здесь. Свежаки расположились за длинным столом.
Уселся напротив Третьяка. Открыл меню и закурил. Выбор был богатый. Но я решил остановиться на борще по-украински, салате, паре котлет с макаронами и соке. В меню присутствовал хлеб. Видимо, здесь и пекли.
– По пятьдесят? – предложил Третьяк.
– Нет, хочу пивом в бане побаловаться. Мешать пока не буду, – отказался я.
– Зря, тем более что после такого рейда просто необходимо немного напряжение сбросить. Ты как хочешь, а я вот накачу!
Я только плечами пожал. Ему не пятнадцать лет, сам знает, что делать.
