В динамичном Новом Мире, клубная жизнь зажигает огни вдали от городской стены. В ночном локарне танцуют стайки элегантных костюмов и забытые солнце юные лица. Этот трэшный вечер привлекает внимание, когда худой брюнет выходит из клуба на парковку - за ним следует пара крепышей в дорогих шмотках, а последним становится черноволосый молодой человек с роковой мановкой....
А я снова не переживал. Когда столько лет живёшь, то в такие моменты не особо и переживаешь. Понятно же, что Анна выживет. Так чего дёргаться?
Но для вида я тяжело вздохнул, опустил плечи и в одиночестве поплёлся в сторону общежития.
Рарог за мной не полетел, а взмыл в небо. Вероятно, он отправился докладывать о случившемся. А я подумал, что надо бы как-то поговорить с Маммоной. Мне до сих пор неясна причина её жаркой антилюбви ко мне.
Я сунул руки в карманы, задумавшись о том, как связаться с богиней Хаоса.
"Размышляя об этом, я и не заметил, как добрался до двери своей комнаты. А за ней опять раздавался жаркий спор здоровяков, пытающихся поделить пышечку-хохотушку. И я не смог удержаться от очередной проделки. Надо же повысить себе настроение.
Правда, на территории академии нельзя пользоваться магией, но я всё же наложил на себя иллюзию пышечки. Вряд ли мои соседи по комнате заложат меня Орлову.
Открыв дверь, я увидел Румянцева и Толстого. Они посмотрели на меня и одновременно удивлённо выдохнули. Их красные физиономии приняли испуганно-взволнованное выражение, а глаза зашарили по комнате, проверяя достаточно ли хорошо она прибрана.
— До…добрый день, — проблеял Стрижов и спрыгнул с подоконника. — Мне срочно понадобилось выйти. А вы тут втроём… гм… оставайтесь.
Голос я подделывать не умел, так что просто принялся энергично хлопать раскрытой правой ладонью по левому кулаку, сверля похотливым взглядом медленно бледнеющего Стрижова.
А уж когда я его поманил рукой, он и вовсе судорожно сглотнул и в ужасе пролопотал:
— Нет… нет… я не хочу. Не надо! Умоляю! Румянцев, Толстой, я… я не знаю, что происходит.
Ошарашенные здоровяки ничего ему не ответили. Они словно превратились в каменные изваяния, сжимающие кулаки.
Я снова махнул Стрижову и изобразил, как мы с ним совокупляемся. А потом не выдержал и захохотал.
— Громов, разорви тебя Перун! — узнал мой дивный смех Румянцев и вскочил с койки.
— Ну у вас и рожи были, — сквозь хохот выдавил я, сняв с себя иллюзию.
— Слава всем богам! — с облегчением выдохнул Стрижов и буквально рухнул на табуретку, громыхнув костлявым задом.
— Отвратительный розыгрыш, — процедил Толстой, пронзив меня гневным взглядом.
— Ты просто ещё не дорос до такого юмора. Через пару лет будешь вспоминать этот момент и гоготать до небес, — с улыбкой проговорил я и вошёл в комнату.
