Автор
В Лорде-Обольстительном мир обычных законов любви, нормандский аристократ де Сентевиль восхищается художницей. Но она отталкивается его жестокостью и высокомерием. Как разгорится противостояние этих двух сильных натур?
— Я уверена, у вас нет никаких оснований жалеть себя. Поэтому вы вряд ли способны пробудить жалость в других людях.
— Почему же?
— У меня сложилось впечатление, что вы считаете себя самой важной персоной не только в Нормандии, но во всей стране.
— Вот каким вы меня видите.
— О нет, — покачала головой я. — Это вы себя таким видите. Спасибо за то, что показали мне эти шедевры. Они необыкновенно интересны… А сейчас, полагаю, мне пора вернуться к себе и переодеться к обеду.
* * *Последующие дни были самыми увлекательными в моей жизни.
Мой отец более не может писать миниатюры. Я отчетливо видела, что он утратил филигранную точность мазка, свойственную ему ранее. Его зрение было недостаточно острым, а на таком ограниченном пространстве ошибка в ничтожную долю дюйма могла коренным образом изменить черты лица. На какое-то время он мог перейти к большим портретам, но когда-нибудь даже это станет ему недоступно.
Второе открытие заключалось в том, что я была художником, достойным имени Коллисон. Я могла смело ставить на свои миниатюры наши знаменитые инициалы, пребывая при этом в полной уверенности, что никто и никогда не усомнится в том, что они сделаны большим мастером.
Каждое утро я сгорала от нетерпения, стремясь поскорее приступить к работе. Не знаю, как я высиживала эти сеансы, пока отец работал, а барон сидел перед ним, загадочно улыбаясь. Временами он оживленно беседовал со мной, временами погружался в молчание, которое казалось мне угрюмым.
Как только он уходил, я бросалась к ящику, в котором хранила свою работу, и извлекала на свет миниатюру. Под прикосновениями моей кисти она росла, она безжалостно насмехалась надо мной, она была жестока, она забавлялась, она излучала власть, и ее беспощадность не имела границ. Я изловила этого человека и заточила в своей миниатюре. Отражение его души было подлинным достижением, и я это хорошо понимала.
Отец ахнул, когда увидел ее, и сказал, что не знает ни одной моей работы, да и своей тоже, которая могла бы сравниться с этим произведением.
Возможно, подобный метод более продуктивен, чем обычные сеансы позирования. Я чувствовала, что знаю этого человека, настолько хорошо знаю, что могу читать его мысли. Мое увлечение этим процессом приобрело довольно странные формы. Я начала ловить себя на том, что не свожу с него глаз за обеденным столом, да и вообще везде, где бы ни оказывалась в его обществе.
