И чувство, которое Генри всегда испытывал рядом с Даддитсом – что все в порядке или скоро будет.
Роберта с отчаянием уставилась на Оуэна, с каждой минутой все больше старея, словно по чьей-то злой воле время помчалось с невероятной быстротой, и листки календаря слетали один за другим.
– Да, – твердила она, – да, понимаю, вы хотите найти Джоунси… поймать, но что он хочет сделать? И если приезжал сюда, почему не сделал это здесь?
– Мэм, мне трудно ответить на эти вопросы…
– Воа, – внезапно вмешался Даддитс.
– Оси оцет воу.
Войну? – мысленно спросил у Генри встревоженный Оуэн. Какую войну?!
Не важно, ответил Джоунси, и его голос в голове Оуэна был опять еле слышен. Нам пора.
– Мэм, миссис Кэвелл, – начал Оуэн, очень осторожно беря ее за руку. Генри любил эту женщину, как мать, и Оуэн понимал почему. От нее исходила аура доброты, благожелательности и непередаваемого обаяния. – Мы должны ехать.
– Нет. О, пожалуйста, скажите «нет». – Она снова заплакала.
«Не надо, леди, – вертелось на языке Оуэна.
– Дела и без того хуже некуда. Пожалуйста, не надо».
– За нами гонятся. Очень нехороший человек. Мы должны исчезнуть, пока он не явился.
Несчастное печальное лицо Роберты осветилось решимостью.
– Хорошо. Согласна. Но тогда я еду с вами.
– Нет, Роберта, – покачал головой Генри.
– Да-да! Я позабочусь о нем! Дам таблетки… преднизон… захвачу лимонные тампоны, и…
– Ама, айся есь.
– Нет, Даддитс, нет!
– Ама, айся есь. Аано! Аано! – возбужденно твердил Даддитс.
«Мама, оставайся здесь. Безопасно…»
– У нас нет времени, – напомнил Оуэн.
– Роберта, – повторил Генри. – Пожалуйста.
– Позвольте мне ехать! – заплакала она. – Дадди – это все, что у меня есть!
– Ама, – твердо сказал Даддитс странно взрослым голосом. – Айся ЕСЬ.
Роберта взглянула на сына и как-то сразу поникла.
– Хорошо, – сказала она. – Еще минуту. Мне нужно кое-что собрать.
Она метнулась в комнату Даддитса и вернулась с бумажным пакетом.
– Это его таблетки.
В девять надо дать преднизон. Не забудьте, иначе он расчихается так, что грудь заболит. Если попросит, дайте перкосен, а он скорее всего попросит, потому что в последнее время не терпит холода.
Роберта смотрела на Генри грустно, но без упрека. А он почти хотел, чтобы его осуждали. Видит Бог, ни одного своего поступка он не стыдился больше, чем этого. Дело даже не в лейкозе. В том, что Даддитс так давно и тяжело болен, а они даже не знали.
