В тёплый летний вечер над селом Кривцово накатывается сумерки, а вокруг жужжат мухи и шуршит земля, впитывая последний дыхание дня. Аромат свежевыспаренного сена смешивается с запахом улицы и глины после прошедшего дождя, создавая невероятно реалистичную атмосферу деревенского быта....
– Что-то неладное творится, Егор-ака, – оглядывался по сторонам Куланбай, подгоняя кобылу. Домчали до дома.
– Зайди, передохни с дороги, – предложил я степняку.
– Не обижайся, только ехать мне надо. Семья ждёт. Он сгрузил мясо, все харчи, что в дорогу дали, и повернул тотчас назад, запылила по дороге колёсами телега.
Во дворе было пусто и стрёмно стало на душе: неужели в моё отсутствие что-то случилось?
Семья отыскалась в доме. Все сидели на кухне: лица взволнованные, даже испуганные.
Я бросил скарб на стол:
– Чего это с вами? Помер кто?
Даша обняла меня, отец поднялся со скамьи.
– Пошли, покажу.
– Не ходили бы вы, от греха…, – жалобно сказала жена.
– Погодь, не мельтеши, – насупился отец.
Покинули дом, старик отворил ворота, осмотрелся по сторонам и махнул мне рукой."
"Двинули до соседнего проулка между домами, отец крадучись шёл впереди, выглянул из-за угла:
– Сам смотри, – кивнул мне, – сильно не высовывайся.
Я был полон удивления, но сделал, как велели. За вторым домом стояла хата Данила и Евдокии.
Возле их ворот стояла телега с высокими бортами, около неё лениво развалился военный с ружьём в руках, мимо него сновали и другие, вынося из дома всё, что было ценного. А в телеге, неловко завалившись набок, сидел Данил, спиной ко мне. В повозке лежали тушки гусей и куриц, птицам просто шеи, что ли, посвернули? Непонятно отсюда.
– Корова где? – спросил у него какой-то тип, высунувшийся со двора.
– Знамо где, – огрызнулся хозяин, – на пастбище.
Тип нырнул обратно. Тихо на улице, в соседних домах даже ставни затворили, как будто можно просто отгородиться от чужого горя и страха.
Послышалась возня, к телеге выскочила Евдокия, без платка, волосы растрёпанные. Подлетела ближе, вцепилась в борт. Лицо белее мела.
За ней выскочили двое.
– Забирайте всё, – обернулась женщина, повернувшись спиной к повозке, – мужа за что?!
– Уйди, дура, – подскочил к ней стоявший в дозоре, – хужее будет.
Евдокия прижалась к борту, Данил наклонился ниже, что-то зашептал ей, та тряхнула головой.
– Пожалейте, люди добрые! На кого же меня и деток оставите? Один у нас кормилец.
К ней подошёл хмурый тип, хромой на правую ногу. Кулаком саданул Евдокию по плечу. Она охнула, осела, но не отошла.
