В тёплый летний вечер над селом Кривцово накатывается сумерки, а вокруг жужжат мухи и шуршит земля, впитывая последний дыхание дня. Аромат свежевыспаренного сена смешивается с запахом улицы и глины после прошедшего дождя, создавая невероятно реалистичную атмосферу деревенского быта....
Ходили в лес: бабы собирали грибы, старались засушить побольше на зиму, засолить, мы же занимались сбором кедровых орехов. И в морозы развлечение полузгать их, и пользы от кедра немало. Старики искали чагу – древесный гриб от всех болезней.
И всё, вроде, успокоилось. Не ждали мы больше перемен или новых поборов. Но судьба распорядилась по-своему.
Глава 9
Осенние ночи особенные. Тишина. Стихли песни птиц, умолкли сверчки и лягушки, извечные ночные «оркестранты», кажется, даже деревья стараются не шуметь листвой.
– Ты чего в дом не идёшь? – Показалась на крыльце Даша, укутавшаяся в шаль.
– Воздухом дышу. Хорошо-то как.
– Да, – кивнула жена, – красиво у нас.
Она поёжилась под пронизывающим ветром, я обнял её и повёл в дом. И правда, давно пора ложиться.
Когда ночь уже торопилась к близкому рассвету, по деревне стали брехать собаки. Вот загомонила одна, за ней другая, и в каждом дворе псы начали рваться с цепей.
Накинув телогрейку, я собрался во двор.
– Погоди, – отец прихватил старое ружьё, хранившееся у него в комнате, – вместе пойдём.
Наш пёс, Алтай, рвал цепь, заходясь в хриплом лае. Слышался стук копыт.
– Э, да тут банда целая, – придержал меня отец, когда я хотел высунуться в калитку, – погоди, так глянем. Мало ли.
Я подтащил к забору скамью и высунулся наружу. Темно, хоть глаз выколи, только тень какая-то шмыгнула в проулок.
– Не видно ни зги, – обернулся я к отцу.
– Идём, – он проверил ружьё, – вдруг помощь нужна.
Быстро прошли переулок, возле дома Данила и Евдокии собрался целый конский отряд, стояла большая телега. Люди в форме освещали себе путь факелами, сновали во двор и обратно.
Мы поспешили туда, на самом подходе нас окликнул дядька Панас.
– Стойте, куда вас понесло?!
– Что там? – обернулся отец.
Староста опустил голову:
– Выселяют их. Говорят – это имущество кулацкое.
Послышался женский плач, и я не выдержал:
– Пойду, гляну. Может, помочь чем надо.
– Опять за старое? – отец схватил меня за рукав.
– Не бойся, лезть не стану. А за погляд не арестуют.
Возле дома собирались соседи, не рискуя подходить близко, будто кулачество зараза какая, и на них перекинуться может. Во дворе, растерянная, стояла Евдокия, в одной ночной рубахе, сверху ватник. К ней жалась Лушка, растерянно моргая сонными глазами.
