В тёплый летний вечер над селом Кривцово накатывается сумерки, а вокруг жужжат мухи и шуршит земля, впитывая последний дыхание дня. Аромат свежевыспаренного сена смешивается с запахом улицы и глины после прошедшего дождя, создавая невероятно реалистичную атмосферу деревенского быта....
Дальше всё пошло быстрее: фамилии назывались без какого-либо промедления, в сторону зэков потянулась цепочка вновь прибывших, люди прятались за спинами друг друга, с ужасом поглядывая в сторону Чигурова. Пашка пристроился аккурат за мной и старался не отходить ни на шаг, боясь, что нас поселят в разные бараки.
Женщин собрали отдельной группой и увели куда-то. Нас же направили в столовую.
– Повезло, – сказал мне один из каторжников, худой мужик с впалыми щеками, покрытыми чёрной щетиной, – к ужину успели, а то ходили бы до завтра голодными.
В столовой рядами стояли деревянные длинные столы, за которые все и уселись, взяв по тарелке жидкого, точно вода, супа, где плавала какая-то крупа.
– А хлеб? – спросил кто-то.
В ответ заключённые рассмеялись.
– Утром дадут, – откликнулись зеки, – на весь день. Сколько ещё пайку выделят.
Мы выпили суп и пошли к баракам, где новеньких уже ждал конвой. Нас разделили на уголовников и политических. Как оказалось, вместе не селят.
В бараке, куда нас заселили, было холодно, стуженный влажный воздух пробирал до костей. В углу раскраснелась железная печка, слишком маленькая для такого помещения. В несколько рядов стояли двухъярусные нары, вплотную друг к другу. Под потолком слабо светила зарешеченная, засиженная мухами лампочка, едва освещающая пятачок снизу. Арестанты казались тенями, что прячутся в сумерках.
Я отыскал свободные нары, уселся, озираясь по сторонам.
– Тебя как зовут? – робко спросил он.
– Егор, – ответил я, не прекращая осмотр барака.
– А я Михаил, Миша, стало быть, – со вздохом он опустился на кровать, пощупал тонкий, набитый комковатой соломой матрац, такую же плоскую подушку и худое дырявое одеяло.
К нам подошёл мужик непонятного возраста, вроде и не старый, но спина его была скрючена, как от радикулита, на пальцах бугрились узловатые суставы, лицо изъедено морщинами, точно ранами.
"– Спите, – произнёс он неожиданно мягко, – побудка рано, с непривычки тяжко будет.
– Что же это творится у вас? – скосился на него Миша. – Живого человека взял и застрелил.
– Вас как величать? – спросил он.
Мы представились.
– А я Григорий Усатов, второй год здесь обретаюсь.
