Коска сказал, что свалиться с лестницы от удара копьем – это одно дело, а от голода – совсем другое, и этого он допустить не может.
– Атакуем через час, – добавил он.
Коска глубоко вдохнул, выдохнул через нос, хмуро огляделся по сторонам.
– С помощью лестниц, в основном.
За тем, как их сколачивали, Балагур наблюдал последние несколько дней. Всего вышла двадцать одна лестница. Два и один. В каждой по тридцать одной перекладине, и лишь в одной тридцать две. Один, два, три.
– Монца тоже идет. Хочет добраться до Орсо первой. Полна решимости отомстить.
Балагур пожал плечами. Всегда была полна.
– Честно говоря, я за нее беспокоюсь.
Балагур пожал плечами. Сам он – нисколько.
– Сражение – опасное место.
Балагур пожал плечами. Ясное дело.
– Друг мой, я хочу, чтобы вы были с ней рядом. Прикрыли, если что.
– Я? – Коска хлопнул его по плечу. – Мой лучший щит – глубокое уважение, которое все ко мне питают.
– Нет, но я-то буду там, где всегда. Вдали от сражения, в обществе своей фляги. И мне кажется почему-то, что ей вы нужны больше. Врагов, знаете ли, хватает… И еще, Балагур…
– Будьте очень внимательны и осторожны. Лиса всего опасней, когда ее загоняют в угол… И то, что Орсо приберег напоследок парочку убийственных фокусов… ну… – он надул щеки, – …это неизбежно. Высматривайте, в частности… Морвира.
Значит, за Меркатто будут приглядывать он и Трясучка. Отряд из трех человек, как тогда, когда они убивали Гоббу. Двое и одна.
Балагур завернул кости в тряпицу, спрятал их в карман. Снова стал смотреть на пар, поднимавшийся над мисками. Слушать ворчание солдат. Считать жалобы.
Серые рассветные сумерки разгорались золотым сиянием. Солнце медленно выползало из-за стены, которую предстояло взять, и зубчатая тень ее, покрывавшая разоренные сады, постепенно отступала.
Скоро штурм… Трясучка закрыл глаз и улыбнулся солнцу. Запрокинул голову, высунул язык. Становилось все холодней по мере того, как год близился к концу, и нынешнее утро напоминало ему северные. Те ясные, солнечные утра, когда он принимал участие в славных битвах. Когда вершил великие дела… и кое-какие низкие тоже.
– Вид у тебя слишком уж счастливый, – услышал он голос Монцы, – для человека, собирающегося рисковать жизнью.
Трясучка открыл глаз, повернулся, улыбаясь, к ней.
– Я заключил с собой мир.
– Хорошо тебе. Эту войну выиграть труднее всего.
– Я не сказал, что выиграл. Просто перестал сражаться.