Он не мог подсчитать количество ошибок, потому что сам пока лишь прилежно изучал этот язык, но заметил главную:
— Здесь пишут в другую сторону, Матильда. Не слева направо, а справа налево. Придется переделывать все сызнова.
— Слушаюсь, Хозяин. — Матильда неловко схватилась за тряпку. — Сейчас исправлю.
— Я же попросил не называть меня больше Хозяином.
— Слушаюсь… Павел!
Или Петр? — мысленно заметался он.
Петр да Павел день убавил, столько твердил про себя эту присказку, чтобы хотя бы имя свое не забыть насовсем, — а вдруг в какой-то момент перепутал, и кто он теперь?.. А, в сущности, какая разница? Апекехана. Решено, значит — Павел. Возвращенное имя упало, как камешек на дно иссохшего колодца, и ничем не отозвалось.
Матильда чихнула от меловой пыли и с размаху села на зад — она еще толком не освоилась с новым кадавром.
Кадавр был юный, длинноногий, с неожиданно римским профилем, и первое, что Матильда с ним сделала, — выкрасила жесткие кудрявые волосы в рыжий. Боттичеллевский рыжевато-каштановый оттенок локонов настоящей Матильды ей повторить опять не удалось, да и зачем — она сама давно была настоящей, его монадой, его Матильдой, сверкающей искрами, с которой никто не может сравниться.
"
"Он хотел сказать, что она больше не должна его слушаться, что он хочет сотрудничать на равных, принимать и понимать, а не приказывать. Но выходило слишком длинно, да и, как он ни крутил слова в нагретой беспощадным ветхозаветным солнцем голове, все равно это прозвучало бы как хозяйское распоряжение.
Ему предстояло не только выучить здешний язык, но и отучиться командовать. Поэтому он полюбовался сизой полоской моря вдали, мысленно одобрил богатый урожай содомских яблок на деревьях у магазина — настоящих, продолговатых и вздутых содомских яблок, никакого больше белого налива на замену — и промолчал."
