Автор
Доброе утро, чудесный мир! Я пробегаю через турникет с живым задором и жестами. Коллеги из отдела Миша Кологривый и оперативный дежурный Сенечка Юрьевич реагируют на меня по-разному: один издевается, другой приветливо машет.
Аллергик чертов!
— Я — феминистка, — произношу гордо. — Два месяца одно слово запомнить не можете? У вас и правда одна извилина? Или смеетесь?
Стараюсь идти так, чтобы не бежать унизительно за Бойцовым вприпрыжку, но и не отставать. В руках сжимаю сумку. Спина под плащом вспотела, поэтому я мечтаю поскорее добраться до своего рабочего места.
— Феминистка, — повторяю практически по слогам.
Даже ребенок бы давно запомнил. А этот… ни в какую!
— Мне без разницы, кто ты, Валерия.
— Старый, армейский, дырявый сапог, — шепчу под нос и, фыркнув, показываю спине Тимура средний палец.
Опрометчиво? Не спорю. Зато сразу как-то легче становится…
— Что ты сказала? — рычит Бойцов, резко разворачиваясь.
Я врезаюсь в твердую грудь вместе с фигурой, сложенной из пальцев, и задираю голову повыше.
Какой же он высокий!
— Сказала, что… сапоги мне надо купить, на весну. Армейские, на берцы похожие. Сейчас в тренде…
— Сапоги? — непонимающе повторяет он, без интереса оглядывая мои ноги.
Мысленно пищу,[NN1] потому что на службу приходится носить унылые черные джинсы, а не мини-юбку.
— Ты что, мне «фак» показала? — нахмуривается Тимур.
Я закусываю нижнюю губу и часто дышу.
— Нет, — вру трусливо.
— Мне привиделось?
— Это… заговор такой.
— Чего, черт возьми?
— Заговор. Старинный. Мне бабушка показала. — Мои глаза бегают по его лицу, как маленькие мышки от взрослого кота. — На восстановление памяти. У вас ведь… явно проблемы. Можно, ещё конечно, на рассвете земли с могилы какого-нибудь умного человека подсобрать и вам под подушку сунуть.
Бойцов молчит.
Что тут скажешь? И правда ведь, запомнить не может элементарного.
— Ты в чулане давно не сидела? — кивает он в сторону подсобки, где тетя Наташа, наша уборщица, хранит инвентарь.
Там, кстати, ни зги не видно, невкусно пахнет и как в гробу — тихо. Не то чтобы я часто лежала в гробах, но во всяком случае так кажется.
— Не надо в чулан. Умоляю, Тимур, — шепчу едва слышно.
Опускаю взгляд на широкую грудь, к которой, оказывается, все еще прижата. Замираю, улавливая малейшие ощущения в теле. Они… приятные.
Я вздрагиваю. Мы будто оба как-то разом понимаем, что стоим посреди отделения практически в обнимку.
— Черт, — цедит Бойцов сквозь зубы. — Пошли, — тянет за локоть.
— Что вы еще придумали?
Он невозмутимо на меня посматривает:
— Пока ничего, Валерия. О своем наказании ты узнаешь позже.
Закатываю глаза.
