Карцев, опрокинув стульчик, кинулся к затихшему бронетранспортеру, слышно было, как он ругательски ругает водителя, а тот уныло отлаивается, твердит: не поймет, в чем дело.
– Запускай его, – сказал я Линде. – Не диверсанты ж мы, чтоб учения срывать, да еще в родном батальоне…
– Есть, – сказала она. – Снимать гораздо легче, чем бросать. В самом деле, бросая взгляд на незадачливый бронетранспортер, ставший объектом абсолютно ненаучного эксперимента, она уже не выглядела ни бледной, ни уставшей.
Бронетранспортер взревел, окутался дымом из выхлопной трубы и, повинуясь яростному жесту Карцева, понесся наверстывать упущенное.
И я подумал: зря мы тогда пацанами в деревне не верили рассказу про то, как дед Парамон однажды остановил в чистом поле одним из своих наговоров колчаковский броневик (расскажу я вам потом и эту историю). А оказалось, чистая правда.
Перестают вертеться колеса у телеги, хоть ты тресни. И не имеет значения, мужицкая это телега, господская карета или полугусеничный бронетранспортер… Или колчаковский броневик какой-то буржуазной марки, в конце концов подорванный партизанами самодельной миной.
"
"…Ночью, после неизбежного и приятного обоим, с яростной нежностью уносившего на седьмое небо, расслабленный, ленивый разговор как-то сам собой перешел на умения. Линде особенно рассказывать было нечего: бабушка свои умения старалась не выказывать. «Не те сейчас времена, Линда», – говаривала она.
И я ее вполне понимал, старушку: середина двадцатого века, тихий скучный городок в немецком захолустье – не то время и не то место, чтобы демонстрировать, скажем так, не вполне обычные способности. Ведьм давно уже не жгут, колдуний тоже, но предсказать, как ко всему этому стали бы относиться окружающие, трудно. Вот лечить – лечила, снимала зубную боль, заговаривала кровь из глубоких порезов, вправляла грыжу у младенцев так, что она уже больше никогда не выпадала.
Давным-давно местные подобрали ей определение «знахарка» и на этом успокоились. Знахарка, по здешним понятиям – это было что-то безобидное и даже полезное. А ко всему, что, по их мнению, как-то соприкасалось с колдовством или ведовством (кстати, никогда не мог понять, в чем разница), здесь относились, пожалуй, как лет триста назад. Разве что не жгли на кострах и не волокли в инквизицию за полным отсутствием таковой.
