Правда, и я тоже всякий раз чувствовал себя так, словно мне по-прежнему двадцать шесть, – еще и за это любил эти сны, ждал их…
Вторая необычность: я никогда не помнил, о чем мы говорили, но прекрасно помнил сами сны. А в отношении других, не связанных с Линдой, мне такое категорически не свойственно, если я помнил сон, помнил, и какие разговоры были, все, что мне говорили, все, что я отвечал…
А вот когда снилась Линда, все оказывалось совершенно иначе… Не говоря уж об интиме, мы и не поцеловались – если не считать одного-единственного раза.
Гуляли, ели мороженое, лежали на пляже в Ялте, смотрели цветное широкоэкранное кино – и очень много разговаривали. Но ни словечка из этих разговоров я не помню, хоть убей. Сначала это прямо-таки бесило, но потом я притерпелся, привык, понял, что так и оста-нется.
Правда, было два исключения – и оба раза сны оказались гораздо короче, и разговоры свелись к паре фраз…"
"Первый раз это произошло в шестьдесят пятом, летом. Снилось, что я шел в Москве к памятнику Пушкину и увидел, что возле него на скамейке сидит Линда.
Когда я подошел, она встала и сказала:
– Теодор, я хочу тебя познакомить с одним человеком…
И к нам подошел парень лет двадцати, высокий, крепкий, одетый, как и Линда, по моде того лета. С дружелюбной улыбкой пожал мне руку, крепко так встряхнул, назвался:
– Теодор.
Линда улыбнулась мне, взяла его под руку, и они пошли прочь. Я смотрел им вслед, пока сон, как это с ними бывает, не сменился другим, уже вполне обычным. В тот день мне пришло в голову: а что, если она была беременной (мы не всегда бывали осторожны) и этот парень – мой неродившийся сын? Впоследствии я об этом думал редко, не хотелось мне об этом думать.
Одно скажу: первенца своего я в пятидесятом назвал Федором, как и хотел.
Второй раз она приснилась в сороковую годовщину своей смерти. Я шагал по набережной Невы отнюдь не старческой походкой – ну, мне всегда в этих снах было двадцать шесть. Линда меня ждала у одного из тех двух громадных каменных львов, что генерал Гродеков в первую Русско-японскую привез из Маньчжурии, – бывали там, знаете таких? Ну вот… Одета и причесана была, как обычно, по моде именно этой весны.
Улыбнулась мне скорее грустно, сказала:
– Теодор, больше я приходить не буду. Приду, но в последний раз. И позову…
На миг прильнула ко мне, крепко поцеловала в губы, повернулась и быстро пошла вдоль набережной в ту сторону, откуда пришел я. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду, а потом проснулся.
