Она, как всегда, возмущается, не забывая инстинктивно двигаться навстречу каждому удару моего языка. Рика кусает костяшки своих пальцев, заглушая очередной стон удовольствия, выгибаясь всем телом, вцепляясь свободной рукой в мои волосы, порывисто сдвигая дрожащие бедра. После мы меняемся местами, и уже мой член между ее губ мощными точками трахает нежное горло. Она позволяет мне управлять ритмом и принимает все до капли, когда я взрываюсь, наматывая на кулак шелковистые волосы, и отпускаю только когда волна оргазма начинает угасать."
"Откидываюсь на спину, испытывая острую потребность выкурить сигарету и выпить что-нибудь покрепче содовой. Эрика с неожиданной резвостью спрыгивает с кровати и скрывается в стеклянной душевой кабинке, стены которой позволяют мне наблюдать за каждым ее движением. Не отрываясь от созерцания намыливающей себя с ног до головы мисс Доусон, протягиваю руку за своим телефоном, оставленным на прикроватной тумбочке. Облизываю пересохшие губы, когда, повернувшись ко мне спиной, она наклоняется, чтобы поднять выпавшую из рук губку или кусок мыла. И снова прикасается к себе намеренно чувственными неторопливыми движениями. Специально дразнит. Ведьма. Сирена. Афродита. В мыльной пене она бесподобна. Невозможно оторваться; похотливый туман застилает глаза, туманит разум. Я зависим, одержим, влюблен, я подсел на мисс Доусон, заразился ею, как неизлечимым вирусом, от которого существует только одно противоядие — она сама, голая, стонущая, подо мной, рядом со мной. Я не трахнул только одно местечко на ее сладострастном теле. Уверен, что она ещё никому не позволяла поиметь ее задницу. Зубы непроизвольно сжимаются, издавая характерный скрежет, зверею от вспыхнувшей в мозгу мысли о любовниках Эрики, которые трахали ее до меня. Нравилось ли ей это так же сильно?
Я отлично знаю, что к двадцати пяти годам у западных женщин накапливается значительный опыт в сексуальном плане, но мне хочется думать, что чувственность и распущенность Эрики раскрывается только рядом со мной, что ее реакция на меня — нечто большее, чем банальное удовлетворение похоти. Если это так, то неважно, сколько было у нее мужчин. Два, как она однажды проболталась, или двадцать — хочу быть последним. И не знаю, черт возьми, впервые не знаю, как выполнить свое желание. Как оставить Эрику себе, сделать своей до конца жизни, запереть в построенном для нее доме на берегу Персидского залива.
Я с лёгкостью могу представить жизнь, которая бы ждала нас за закрытыми дверями, за высоким забором, за тонированными снаружи стеклами панорамных окон. Роскошные комнаты, стены, полностью расписанные ее портретами, и мы, липкие от пота и растекающихся по нашим телам разноцветной палитрой красок, на полу новой мастерской.