В холодной зимней тишине Анна шла по покрытой снегом улице, каждый шаг создавал новую каплю льда на обледенелых дорожках. Окунаясь в черную землю, которой накрывали белыми хлопьями, Малышка со шрамами вызывала у нее болезненный мандраж от ее хрупкости и силы одновременно....
- Позволь, я сама? – Молчание в ответ лучше любого разрешения и я, не спеша, намеренно растягивая время, избавила мужчину от рубашки, не сдержав восхищенного вздоха, когда его голая грудь оказалась прямо перед лицом.
Крутые плечи с четким рельефом мышц, черные капли сосков и мощная шея, которую хотелось обхватить, сжимая в порыве иссушающей страсти, которая плавно и размеренно закипала внутри меня. Он позволял рассматривать себя и не торопился как днем, понимая, что вся ночь для нас впереди и ласки можно растянуть как можно больше.
Не нужно мне ничего. Ни школа, ни лес, ни что-либо другое. Только он и возможность быть рядом, без страха и волнения касаться его, чувствуя, как сильное тело отвечает на мою ласку."
"Но мужчина больше ждать не хотел. Зашипев, он оттолкнул меня обратно на подушки и вернулся в прежнее положение, выставляя руки в разных сторонах от моей головы.
- Я же стар для тебя, Анна… - Выдохнул он, возбужденно захрипев, когда я обхватила его бедра ногами.
Это дурацкая мысль, засевшая в его голове и так испортила мне жизнь, заставляя злость нехорошо рыкнуть из темноты.
- Заткнись, умоляю тебя. Заткнись.
- Разве можно так обращаться к своему лорду? – Горячо выдохнул он и все равно толкнулся бедрами вперед, отчего я закатила глаза, не понимая как такой сладкий стон жил во мне столько времени.
- Сейчас ты Алекс. – Ответила я, перехватывая одну из его рук и принуждая его опустить пальцы на мою шею, чуть сдавливая. – А я твоя малышка.
Я видела, как сверкнули его глаза в темноте, и что-то в нем сломалось, словно засов, столько лет сдерживающий лавину с треском вылетел, позволяя всей накопленной страсти погрузить меня под лавиной его желания.
- Твоя… малышка… - Вновь повторила я, понимая, что именно так взбудоражило его, вышибая последние остатки терпения.
Укус-поцелуй впечатался в шею, запуская целую кавалькаду мурашек взвинченной толпой пронестись по моему телу. Все обжигало, любое его прикосновение, и как бы он не пытался загладить вину, нежно зацеловывая только что укушенною кожу, мне не становилось спокойнее, я лишь мечтала продолжать эту странную пытку боли и ласки. Он целовал, крепко вжимая меня в постель, выворачивая наизнанку, вышибая из головы любые мысли, что не были связанны с ним.
