В эпоху пандемии мир кажется все меньше подходящим для душевного отдоха. Читатель нуждается в пространстве и такой "температуре эмоций", где не только спрятаться, но и войти там, чтобы не то что укрыться, но и насладиться грустными моментами вместе с легкой улыбкой на лице....
И улыбочки здесь ни к чему. Была она дважды Героем Соцтруда – тут надо просто представить, предположить, вообразить, сколько всей (шерсти, что ли? или пряжи?) ей пришлось намотать на эту награду Родины! Поистине народная русская жилистость, народный способ забыться в работе.
А в свободное от работы время Анна Трофимовна утешалась и забывалась совсем иным и тоже народным способом. И для того, чтобы ей никто не мешал, она уединялась у себя дома, запиралась на все замки, ни на стук, ни на телефон не откликаясь.
С горючим у неё было всё в полном ажуре. Стоял на столе начищенный до ослепления самовар, наполненный водкой из восьми бутылок. Анна Трофимовна подносила к кранику чашку с блюдцем Ленинградского фарфорового завода, открывала краник, наполняла чашку и, отставив мизинец – ни дать ни взять персонаж с картины Кустодиева «Купчиха за чаем»», – культурненько выпивала одну за другой… одну за другой. Трудовое такое упорство знатной мотальщицы.
А уж затем, по ходу ассамблеи – рассупониться, снять с себя лишнее при таком внутреннем жаре. А лишнее тут даже самое что ни на есть лёгкое бельишко…
…Пожарная команда сняла её, голую, с берёзы, что росла под окном её квартиры.
Привезли её в смену Гуревича, в мусситирующем делирии, всю в синяках, порезах да ссадинах, невнятно бормочущую, с некоординированным двигательным возбуждением. Прогноз тяжёлый, штука скверная. И Гуревич после дежурства даже домой не пошёл.
Недели через три-четыре Анна Трофимовна – посвежевшая, умытая, в уютном голубом халатике, с бирюзовыми серёжками в ушах, – стеснительно вручила доктору Гуревичу конверт.
– Что это? – подозрительно спросил Гуревич, опасаясь, что протрезвевшая больная вздумала отблагодарить его деньгами.
– Это… рапорт, – ответила та. У неё были выразительные, гордого разлёта брови, на лице они представляли самую оживлённую деталь: взлетали, сходились в сумрачной мысли, подскакивали, когда она несмело улыбалась.
«Лечащему врачу Гуревичу С. М. от знатной мотальщицы Героя Социалистического Труда Анны Трофимовны Ложкиной…»
Гуревич читал объяснительную, укрывшись в ординаторской. Сигарета дымилась в пальцах, он забывал затягиваться.
«Начиная с тринадцатого марта я сидела у себя дома и пила водку из самовара.
