В эпоху пандемии мир кажется все меньше подходящим для душевного отдоха. Читатель нуждается в пространстве и такой "температуре эмоций", где не только спрятаться, но и войти там, чтобы не то что укрыться, но и насладиться грустными моментами вместе с легкой улыбкой на лице....
Какая-то нянечка моет там пол, разгибается и кричит: «Э! Э! С папиросой нельзя!»
– Конечно, мадам, – галантно отзывается Гольц, и со словами «Извините, товарищ!» аккуратно изымает у покойного папиросу и выбрасывает в ведро. После чего они закатывают пациента в помещение и кладут сопроводиловку ему на грудь.
– А теперь ходу! – бросает Гольц.
И два эскулапа что есть мочи бегут к машине, а следом за ними с криками мчится ушлый дежурный врач, которого хрен проведёшь, ибо и сам он в прошлом работал на скорой:
– Суки, вы мертвяка привезли!
Лёгкий и элегантный, как артист мюзик-холла, доктор Гольц роняет на бегу:
– Пацан! Он минуту назад у меня прикурил…
…и – трудно поверить! – перед тем как рвануть дверцу машины, отбацывает парочку виртуозных голь-ца-ца, после чего падает на переднее сиденье, и невозмутимый водитель Володя легко трогает и мчит на станцию.
Дежурство отработано, отмучено, отбито…
По пути Гольц насвистывает: у него впервые освободился рот; папироса, которую раскурил покойный (спаси Господь его новопреставленную душу!), оказалась последней в пачке.
Но рабочий день, слава богу, тонет в синих сумерках…
На подстанции – как обычно: Гольц побрился, опрыскался одеколоном, переоделся в свежую рубашечку и синий шевиотовый костюм и отбыл на свидание.
Дней через пять из больницы прилетела увесистая телега.
– Тебе хорошо, пацан, – говорил Гольц, облачаясь в парадные брюки, завязывая галстук и полируя свои разговорчивые чудо-туфли куском бинта. – Ты – фельдшер. Жив клиент, помер, тебе один чёрт.
– Покойника надо в морг везти, – отвечал Гуревич голосом прилежного ученика.
– Ну эт ты брось! – и доктор Гольц поднимал аристократический палец. – Эт всё упадочная демагогия. Просто надо уметь ускользать от меча Немезиды.
* * *Бывало, что и ускользал…
В середине убогих и голодных восьмидесятых люди часто травились.
