В Тольятти два человека создают мистический детектив, погружаясь в глубины собственных страхов и фантазий. Хотя начало романтика неумолимо сопровождается холодными вечерами, взаимное доверие перетекает в долгую дружбу, делая совместный мироздание чрезвычайно притягательным даже для самых скептических....
Среди этих писем выделить те, которые написаны от имени несуществующих людей, и вот уже то, что останется, присылайте мне на анализ, я попробую вам помочь.
Борис хлопнул себя рукой по лбу:
– Ах, действительно, не драматизировать! Как все просто! И сроки соблюдены, и людей дополнительных не нужно, и письма точно найдутся, как в книжках: раз и готово. А если нет больше писем?
– Он же кверулянт. Блюститель справедливости и закона.
– И что?
– Кто как не он?! Должны быть письма. Я тебе больше скажу – там на этих письмах и трупы дополнительные могут обнаружиться, которые вроде как несвязанными считались.
Борис вскипел:
– Я тебя понял, Вик. Там, в Ставроподольске, филологи напрягаются, тут следаки бегают, а ты в своем бултых-отеле с голой задницей и не при делах!
Вика помрачнела и заметила уже довольно холодно, что в разговорах с Борисом случалось с ней крайне редко. В этот раз следователь явно передавил:
– Борис, это не я возбудила уголовное дело на основании самооговора психически нездорового человека.
Майор Краснов молча поднялся, но на пороге комнаты обернулся и сказал вполне серьезно:
– Вик, опрометчиво поступаешь.
Борис недоговорил почему. Из коридора донесся дикий вопль ярости. Выбежав следом в узенький коридор моей съемной хрущевки, мы с теткой обнаружили страшную картину: китель, который майор Краснов беззаботно бросил на табуретку у входа, был густо полит кошачьей мочой. Филипп постарался прицельно, в единственном заломе-складке образовалось небольшое озерцо, из которого тонкой, но неумолимой струйкой жидкость медленно стекала прямо на распечатанные и заверенные печатями листы подготовленных на экспертизу текстов, привезенных Викторией из Ставроподольска.
Какой тут поднялся крик, передать словами я не берусь. Чувства и желания во мне боролись самые разные, но победило самое глупое: жалость. Перехватив Филиппа под передними лапами, не одеваясь, я выбежал на улицу. Следом с криком «дай его сюда» несся, размахивая мокрым кителем, Борис.
