Автор
В старой машине стоял дым из выхлопных газов. Внутри — тишина и суета мыслей, где проносились воспоминания, казалось, они медленно окутывают ее сердце, заставляя вернуться в детство, когда она была Мара, неуязвимой и уверенной в себе. Свет лампы падает на старую фотографию — отражение молодости, где сияние ее волос подобно солнцу, а глаза — океан бездонности, словно предвещая завтрашнее исследование жизни....
Она лежала задумавшись, и горькие мысли причиняли ей гораздо больше страданий, чем исполосованная спина.
Наконец она не выдержала и заплакала, но очень быстро сумела взять себя в руки. Зареветь — значит проявить слабость, а она не хотела, чтобы кто-нибудь из этих людей — и особенно мать — узнали, как глубока душевная рана, которую они ей нанесли. Так глубока, что, казалось, уже не зарубцуется. Для Мары настала пора навсегда расстаться с мыслью, что Перса станет когда-нибудь любящей матерью — ждать этого было бессмысленно.
Девочка смахнула ладонью слезы, встала с подстилки и подошла к холщовой сумке, в которой хранились все ее убогие пожитки. Она извлекла оттуда кофту с длинными рукавами и широкую юбку, которая перешла к ней в наследство от матери, — Мара только сильно укоротила ее — и быстро оделась. Затем снова легла под одеяло, закуталась в него поплотнее и закрыла глаза. Когда пришла мать, Мара уже задремала.
Девочка проснулась от света и запаха серы и минерального масла. Это Перса зажгла фонарь и поставила его на деревянный ящик, служивший им столом. Мара внимательно наблюдала за тем, как мать не спеша раздевается, и хотя девочка знала уже, что никакой ласки и внимания от Персы не дождешься, в душу ее вновь закралась смутная надежда: а вдруг именно сегодня все изменится?
И она, наверное, простила бы матери все обиды, если бы та хоть одним взглядом выказала ей малейшее участие.
Мара чуть не завыла от боли и жалости к себе. Она сжала кулаки, ей хотелось подойти к матери и ударить ее по спине как можно сильнее. Маре ведь совсем немного нужно было от Персы: только любви! Глаза девочки блестели от непролитых слез, но она вновь поклялась себе никогда больше не плакать. Перса тем временем задула фонарь.
Как и другие женщины из табора, промышлявшие мошенничеством, Перса с возрастом становилась все толще и толще, и кривые ножки кровати отчаянно заскрипели, когда она залезала под одеяло. Мара дождалась, когда раздастся мерное глубокое дыхание спящей матери, затем встала и на ощупь прокралась к глиняному горшку, где они с матерью хранили хлеб. Когда она подняла крышку, раздался легкий звон. Девочка замерла от страха.
