Она пожала плечами и сказала:
– Будь так любезен, убирайся. И поскорее.
– Я еду в Канны.
– Великолепно. Но все–таки убирайся. Знаешь, что я сделаю, если ты не уберешься отсюда?
– Вы отвезете меня в Канны.
Она даже не улыбнулась. Хлопнула его по ногам, чтобы он не упирался подошвами в ветровое стекло, и он сел как полагается. Она бросила на него быстрый взгляд.
– Я не могу отвезти тебя в Канны.
– Меня это очень огорчает.
– Чего тебе, собственно, от меня надо?
– Чтобы ваша паршивая таратайка тронулась наконец с места, черт возьми.
Она кивнула, словно соглашаясь с ним, и включила зажигание. Но он знал, что это еще далеко не согласие. Его ничуть не удивило, когда она изящно развернулась на тротуаре и поехала к центру города. Он подумал, что она, пожалуй, способна, не говоря ни слова, отвезти его в полицейский участок.
Впрочем, нет, это на нее не похоже."
"Она свернула налево в какую–то узкую улочку и остановилась, чтобы прочитать ее название. Она так вытянула свою тонкую шею, что встречная машина вынуждена была тоже остановиться. Водитель, приоткрыв дверцу, сказал ей какую–то глупость, но ни она, ни Филипп не ответили. Они проехали еще чуть дальше и остановились у неоновой вывески гостиницы «Ренессанс». Ему пришла в голову одна мысль, правда несколько наивная, но он ее отогнал.
– Мне остаться в машине или пойти с вами?
– Иди куда хочешь, делай что хочешь.
Он вышел из машины и стал рядом с ней. Она была на голову ниже него. Он глупо сказал ей, что если она будет продолжать говорить ему «ты», то он последует ее примеру.
– Попробуй. Я разбужу весь Макон.
– Но мы еще не в Маконе, а в Шалоне.
– Вот именно, но меня услышат и в Маконе.
Она подняла к нему свое лицо: оно выражало полное безразличие.
Казалось, она готова ко всему, ее уже ничем не удивишь, но в то же время у Филиппа появилась уверенность – он почти физически ощущал это, – что уже сегодня ночью она окажется в его объятиях, он наконец, увидит ее глаза и завтра они вместе будут нежиться на пляже. Она в нерешительности стояла перед застекленной дверью. Должно быть, она думала о том же, о чем и он, потому что вдруг, не спуская с него глаз, сказала изменившимся, каким–то усталым голосом:
– Ладно, иди, я не буду тебе в тягость.
И вошла в гостиницу.
То, что произошло там, окончательно повергло его в недоумение. Она спросила у элегантного мужчины, который сидел за конторкой администратора, а потом и у его жены, подошедшей к ним, была ли по телефону заказана для нее комната – ее фамилия Лонго – и действительно ли она ночевала здесь накануне. Хозяин и его жена, обескураженные вопросом, в замешательстве тупо переглянулись.
– Простите, мадемуазель, вы разве сами этого не знаете? Нет, лично они ее не видели.