В условиях стрессовой ситуации, где сроки и давление настолько велики, что каждый участник чувствует свою значимость в огромном механизме, внезапно раздается сигнал бедствия. Это тревожный зов заставляет взглянуть на все с новой стороны — возможно, уже не просто задачу выполнить, но и спасти жизни людей....
Жуткие времена он тогда прошел – его часто закрывали в отделении для буйных, кололи галоперидол, вызывавший мышечные судороги, дикие спазмы, привязывали к койке без матраца так, что резало руки и ступни. Множество дней – все прошли, как один, в тумане.
Когда он перестал бросаться на санитаров, его перевели в стационар общего типа, в надзорную палату. И вроде бы должно было стать легче, но нет: запертый с психически больными людьми, он ощущал себя никчемным «овощем», лишенным человеческого достоинства. Он потерял всякую веру, но как-то привык существовать.
Леша и к персоналу привык: шестидесятилетним медсестрам с легкой формой шизофрении, наложенной на старческий маразм, и к санитарам, что больше походили на уголовного вида садистов и просто обожали армейские приемы дедовщины.
В какой-то миг этой убогой жизни Леша себя отпустил. Избавился от навязчивой идеи, перестал просыпаться в холодном поту и искать ручку, чтобы записать снова неверную последовательность математических комбинаций.
Все шло своим чередом. Врачи даже говорили об улучшении, но долгосрочных прогнозов не давали. Хотя и это радовало. Макс с Никой поддерживали его, как могли. И пусть Леша тосковал по матери, с которой лишь изредка беседовал по телефону о пустом, он все же воспрянул духом.
Но несколько недель назад переменилось все. Когда он застал спорящих Макса и Веронику. И если бы не задержался еще на миг, то ничего бы не узнал. И дальше жил бы просто дураком!
Он увидел, как его брат целовал девушку, которую Леша по-прежнему считал своей.
