В МЧК Сообщает... мир идей подвержен беспрецедентным изменениям. Новая часть романа-хроники возвращается к легендарным героям из прошлого, открывая новые страницы их жизней через загадочный архивный документ. С каждым новым рассказом старые тенденции оказывают на них ошеломляющее влияние, заставляя пересматривать свои убеждения и решения....
Вы на сыскном жаргоне мокрушник?
— Случалось, брал грех на душу.
— Вот и занимайтесь этим в Москве. А мы попросим архимандрита, чтобы он вам грехи отпустил, прошлые и будущие.
— Так зачем тогда меня крестить? Я и без ксивенки этой своим делом займусь.
— Вы поедете не один. Повезете нашего человека.
— А это зачем?
— Нужно, Лапшин. Сведете его с вашими друзьями, представите как налетчика из Ростова.
— А он крови не забоится? Людишек резать тяжелее, чем воевать, к этому привычка нужна.
— Это наша забота, Лапшин.
— Значит, я теперь вроде идейный борец. Вроде как эсер.
Незнанский молча посмотрел на Лапшина и усмехнулся.
— Деньги дадите? Путь неблизкий, — Лапшин потянулся.
— Дадим. И помните, если что… У нас везде люди.
— А вот пугать ни к чему. Наняли, так я работать буду. Дело-то знакомое.
Москва. Октябрь 1918 года
Данилов открыл глаза и увидел огромное пятно на потолке. Оно было похоже на контур Африки, только значительно больше, чем на самой крупной карте.
— Ну, слава богу. Очнулся, — раздался веселый голос. Иван попробовал повернуться, но горячая боль мгновенно пронзила тело, и он застонал.
— Ты лежи, лежи, — сосед по палате, держась за стену, подошел к его кровати и сел: — Не узнаешь?
Лицо было знакомое. Но оно осталось там, в другой жизни, границей которой была боль, нестерпимая и жгучая.
— Отдыхай, браток.
Иван закрыл глаза, вспоминая. Обрывки прошлого возвращались фрагментарно и беспорядочно, как перепутанные детские кубики с азбукой.
И он мысленно пытался выстроить их в единую систему, собрать слово, ведомое ему одному. А кубики рассыпались, не складывались буквы. И словно далекий свет лампы появился в воспоминаниях Брянск и летний театр. Даже запах каких-то цветов появился. И лицо Олечки Богулевич. И снова он ее услышал: «Настоящий человек должен стать сельским учителем».
А кубики падали и падали и постепенно сложились в единственное нужное слово.
Из окна второго этажа бил пулемет.
Он лежал рядом с ним за поваленной трубой. Потом они бежали мимо каких-то деревьев… Потом узкий проулок… Кирпичная стенка, осыпающаяся под ногами… Сараи… И бесконечный треск выстрелов… Потом он только видел тупое пулеметное рыло, кашляющее огнем… Оно было совсем близко… Надо было сделать всего десять шагов и бросить гранату.
