— И уже с явным сочувствием поинтересовался: — Что же ты, голубчик, из храпов в шпанки определился?
— А что тут скажешь, господин начальник, паскудство одно кругом, вот потому и по низам ползу. Ну что же вы, городовые, замерзли, что ли? Взашей меня да в распределитель, — и уверенно затопал к двери.
— Аникей! — крикнул Ксенофонтов.
— Да, ваше благородие!
На лице хозяина блуждала фальшивая улыбка. Всем своим видом он старался показать, что необычайно счастлив от встречи с приставом.
— Много ли воруешь? — посмотрел Ксенофонтов прямо в глаза хозяину ночлежки.
Улыбка Аникея Аристарховича приняла плутоватое выражение, которое красноречиво свидетельствовало о том, что жить на Хитровке и не воровать — это все равно что стоять по горло в воде и умирать от жажды.
— Как же можно, господин пристав, — отвечал Аникей, — да разве это на меня похоже?
— Похоже, братец, еще как похоже, — горячо заверил Ксенофонтов, — все вы такие бестии. Воруете все, что плохо лежит.
— Господин пристав, да чтобы мне на этом месте!..
— Неужели не воруешь, даже самую малость? — прищурил глаза Ксенофонтов.
— Вот те крест, господин пристав.
— Хм… первый раз встречаю хозяина ночлежки, который не ворует. Чудеса, да и только! Ну, если ты не воруешь, тогда наверняка краденое скупаешь, — заключил уверенно Ксенофонтов. — Ты сам покажешь или нам поискать?
— Помилуйте, Христа ради! — Глаза у Аникея округлились и стали напоминать пятаки. — Чтобы я да краденое хранил!
— А знаешь ли ты, любезнейший, что если мы у тебя краденое отыщем, то тебя каталажка ждет.
Кадык у Аникея непроизвольно дернулся. Закуток хозяина от обитателей ночлежки отделяла всего лишь грязная старая занавеска. Она была не намного чище остальной части барака. Единственное, что делало его комнату необыкновенной, так это книжная полка у самого окна, где нашли себе место несколько потрепанных буклетов с видами Москвы и четыре засаленные книжки, среди них Новый Завет, занимавший почетное центральное место и развернутый обложкой вперед. У самой стенки — тумбочка, на которую была торжественно водружена настольная лампа, — еще один атрибут того, что данный угол занимает настоящий интеллигент. Под тумбочкой находился подпол, где Аникей Аристархович обычно прятал краденое. Он мысленно поблагодарил Бога за то, что третьего дня сумел продать целый воз модных платьев и целый короб побрякушек, за что получил пару горстей серебряных монет, и теперь серебро приятно оттягивало карманы."
"— Ищите, ваше благородие, — отозвался Аникей бодренько, — но только у меня ничего не имеется.
— А ты ведь, братец, испугался, — хитро посмотрел Ксенофонтов на Аникея Аристарховича.