Вечер Пасхи омрачается кражей из банка. Галопуемый народ мчится к соборам за свечахами, но никто не предвидит, что дверь сейфа распахнулась именно тогда, когда ворует грабитель. Вокруг царского города роется тьма, и лишь вспышки сигнальных фонарей указывают на опасность....
Половые стояли у входа и, как могли, извинялись трубными голосами перед завсегдатаями ресторана:
— Сегодня, барин, ну никак нельзя. Занято нынче все у нас.
— Позвольте, голубчик, как это — все занято?! Я вижу, свет горит только в банкетном зале!
— Так-то оно так, барин, но только господа банкиры заплатили сразу за весь дом и велели их не тревожить.
— Вы слышали?! Это безобразие! Хоть бы в «Русских ведомостях» сообщили. — И раздраженный «барин» шел прочь, понимая, что вечер безнадежно потерян и вместо филе-портюгез придется давиться сухими рыбными расстегаями в каком-нибудь дешевеньком ресторанчике.
Иной опьяневший дворянчик, обиженный отказом, пытался протиснуться между дюжими половыми, чем напоминал воробья, прыгающего между голубями. И тогда рослые детины неторопливо вытаскивали громадные руки из-за поясов, всем своим видом давая понять, что еще один такой наскок — и пройдоху придется прихлопнуть, как надоедливого комара.
Извозчики у «Эрмитажа» не задерживались и, погоняя лошадей, спешили к «Славянскому базару», где купец первой гильдии Елисеев отмечал совершеннолетие младшей дочери.
Вот где ждут настоящие чаевые!
Улицы оглашались залихватскими голосами удальцов:
— Караул!! Разбегайсь!
В этот вечер столы были накрыты с особым изыском, под стать уважаемому собранию. В серебряных ведерках лоснилась черная икра. На саксонских блюдах дожидались своего часа руанские утки из Франции, красные селезни из Швейцарии и диковинная рыба-меч из темных глубин Средиземного моря.
Ресторанные половые, в атласных красных рубахах навыпуск, подпоясанные белыми полотенцами, усаживали уважаемых гостей в дубовые кресла.
— Водочки не желаете-с?
Получив положительный ответ, щедро плескали «Смирновскую» в хрустальные стопки.
Половыми распоряжался дядька солидной наружности. Звали его Аристарх Акимыч. На вид ему было лет пятьдесят.
