Автор
В апреле надежды сворачиваются в завитушки, как мартовские котята. В мае они прорываясь из листьев и гнезд становятся полноценными существами — птенцами и взрослыми птицами. И именно тогда, когда природа на несколько дней замолкает, начинается оживление жизни: цветы раскрываются к весне, звуки вновь наполняют воздух. Но есть момент, когда мир медленно затихает, и это становится началом новой фазы роста....
Во всей фигуре заметно было огромное мучительное усилие.
Эссиорх всмотрелся в него и вдруг вспомнил.
– Меф!.. Кареглазое! Глазай закрывай! Глазай! – заорал он что было мочи, производя на свет до сих пор не существующее властное и емкое слово «глазай».
«Он спятил! Меня же убьют!» – подумал Меф, едва успевая отбиваться.
Третий страж разжал руки. Незримое и страшное с низким гулом понеслось к полу и...
Меф все же успел интуитивно сделать то, о чем кричал ему Эссиорх. Закрыл глаза. Тугая волна воздуха, похожая на волну от пронесшейся электрички, толкнула его, однако он устоял.
Пустота. Мрак. Страх. Буслаеву показалось, что он задохнулся. Он не видел своих рук. Не ощущал движений. У него не было глаз, слуха, дыхания. Меф даже не знал, продолжает ли он еще сражаться. Мозг отдавал приказы, пытаясь исполнить нечто вроде веерной защиты, но вот слушался ли его меч? И был ли вообще меч? Вокруг не существовало ничего, кроме сгущенной тьмы.
Мефа не удивило бы даже, скажи ему кто-то, что его тело распылено по галактикам. Мало ли какую силу могли высвободить тартарианцы? Время остановилось. Стало липким и противным, как забытый на подоконнике растекшийся пластилин.
«Может, меня уже убили? И я мертвый...» – подумал Мефодий.
На всякий случай он не прекращал веерную защиту, одновременно пытаясь перемещаться. Однако все движения стали для него сугубой абстракцией.
«Считаю до десяти и останавливаюсь. Потому что меня точно убили и рыпаться глупо», – сказал себе Меф, однако прежде, чем он произнес «четыре», огненный сполох прорезал мрак.
В сгустившейся тьме распустился сияющий огненный цветок. Меф ожидал, что вот-вот он погаснет, но бутон не погасал. Он то уменьшался до крошечной искры, то вновь выстреливал несколько коротких ослепительных вспышек. Цветок и ободрял, и утешал, и поддерживал, и давал силы бороться.
Вспышки становились чаще и одновременно бледнели. Пятна острого света расползались, заполняя пространство. Мало-помалу Буслаев обрел ощущение времени.
