Автор
В апреле надежды сворачиваются в завитушки, как мартовские котята. В мае они прорываясь из листьев и гнезд становятся полноценными существами — птенцами и взрослыми птицами. И именно тогда, когда природа на несколько дней замолкает, начинается оживление жизни: цветы раскрываются к весне, звуки вновь наполняют воздух. Но есть момент, когда мир медленно затихает, и это становится началом новой фазы роста....
И я ее заключу, потому что, как некий американский мафиози, всегда делаю предложения, от которых невозможно отказаться, – веско сказал толстячок.
Ирка незаметно, как ей казалось, скосила глаза на столику гамака, на котором она обычно оставляла шлем. Копье – она это и без того знала – появится по первому ее зову. От толстяка ее взгляд не укрылся.
– Что за мысли, валькирия, и-и? Мне, кажется, не доверяют? – спросил он, сопровождая вопрос все тем же «сссююю».
– Где Антигон? Почему он вас впустил? – спросила Ирка подозрительно.
Она ощущала: что-то здесь не так. Даже Багров не мог войти к ней без того, чтобы Антигон раз сто не сказал «не положено» и не устроил бы в кухне жуткую возню.
Толстяк наклонил голову и посмотрел на свой
жезл. Он был не лыс, но неприятно плешив. Его блестящая макушка напоминала апельсин, в результате генетических экспериментов заросший черным курчавым волосом.
– Антигон, какой такой Антигон? – спросил он.
– Кикимор. Мой паж и оруженосец... Дряблые, вылепленные из жира щеки толстяка
дрогнули.
– Ссююю... А, этот! Твоя ходячая нелепость очнется через час.
– Очнется?
Поняв, что это означает, Ирка сорвалась с гамака. Копье, появившееся у нее в руке, почти касалось шеи толстяка. Ирке почудилось, что оно жадно тянется к ней, мечтая выйти сзади, у позвоночника. К ее удивлению, толстяк даже не переменился в лице. Более того, в его заплывших глазках мелькнуло нечто вроде хорошо скрытой иронии.
– Убери копье, валькирия! Я всего лишь усыпил твоего слугу. Наслал жезлом магию, с-ссссю! – сообщил он.
Ирка нерешительно опустила копье и тотчас вскинула его снова, потому что толстяк мечтательно сказал:
– Эти кикиморы крайне живучи. Помнится, однажды при мне одного такого мужики поймали в поле и колотили цепами в течение часа. И что же? Он умер только к вечеру.
– И вы не вступились?
Толстяк передернул жирными плечами.
– Нет, хотя мог бы обратить этих идиотов в бегство щелчком пальцев. Увы, у меня принцип, с-ссссю. Я не вмешиваюсь в события, которые не сулят мне лично никакой выгоды, – заявил он.
В глазках толстяка мелькнуло нечто такое, что совсем не вязалось с его рыхлым обликом. У Ирки внезапно заныла та самая точка чуть выше бровей, которую Багров не раз называл центром прозорливости. Ей захотелось помассировать ее костяшкой большого пальца.
Однако Ирка не сделала этого, зная, что ее движение сразу бросится в глаза. Вместо этого она незаметно моргнула и переключилась на истинное зрение. И сразу едва скрыла торжествующий вопль.
