Не спрашивая, учуял: атаман, рыжий да щербатый – познанский немец, одноглазый верзила-помощник – литвин из-под Минска.
Горланили черные галки. Много узнал про себя пан Никто: и всякого, и разного. Сразу разъяснилось – к кому спиной не поворачиваться. Новым товарищам он лишнего говорить не стал. Слова берег, как заряд в бою. Мало ли? Больше слушал, но без заметной пользы. Разбойники тоже помалкивали, разве что во хмелю песни орали.
С правилами новичка ознакомили. Не воруй у своих. Не гадь, где живешь. Окрестных хлопов зря не трогай, стереги проезжих. Если берешь в селе – бери еду.
Пан Никто обычаи чтил. Еду, и ту брать отказывался. Иной была его пища – на двух ногах, с очами, расширенными от ужаса. Ночью, как заснет шайка, шел он на охоту. А чтоб внимания не привлекать, наплел про вдовушку-зазнобу на дальнем хуторе. Полезный, мол, человек, и на передок слаба.
Голодать не голодал, но и сытым бывал не часто. Вначале никак понять не мог отчего. Завет помнил: я – упырь. Значит, кровь – моя пища. В человеке крови много, захлебнуться можно с непривычки, а не радует. Вскоре догадался – не в крови сладость. Самое приятное, это с едой поговорить. Хоть два слова, а не в пример вкуснее выходит. Главное же – имя спросить.
Агнешка, Яцек, Войтек, Малгожата, Рихард, Мария…
И сны потом приходят яркие, приятные. Про дальние земли, про чужие города. Про людей незнакомых, интересных. После таких снов бодрым встаешь, сильным. Иногда снилась женщина. Пани Никто. Ее ногти чертили у него на спине дивные руны. Ее пот язвил эти письмена, придавая им смысл. Потом бородатый казак вгонял пику в живот пану Никто, и надпись на спине вспыхивала огнем, обещая жизнь вечную.
Насчет вечной – ладно, а от разбойной жизни он окреп. Говорить научился, улыбаться. Заодно и карты вспомнил – видать, прежде был мастак. Разбойники часто перекидывались – от скуки, или судьбу испытать. Взял пан Никто в ладонь картонки засаленные – и чуть не расхохотался в голос. Громко думали разбойнички, губами от усердия шевелили.
Хочешь – мысли слушай, хочешь – по губам их глупым читай.
Выигрывать не рвался. Злой в шайке народ, мстительный. Заподозрил пан Никто – не один он кровушкой людской пробавляется. От двоих таким духом несло, что сразу за кол осиновый схватишься. Сам он, правда, осины не боялся – и серебряные талеры в пальцах без страха вертел. Зато костелы обходил стороной, смотреть не мог. А уж крест сотворить – и помыслить жутко.
Летели дни-ночи. Война далеко ушла, в земли швабские.
