Но вспоминая ту жуткую боль, не могла спокойно реагировать на то, что он переживал её много-много раз. Её начинало трясти от жутких воспоминаний. Представлялось, что его так же связали, как её, и долго мучали… Но он, видя её состояние, остановил поток ужасных мыслей.
— Я! Это сделал я. Сам. Не спрашивай больше.
Она искренне не понимала и до конца не верила. Зачем он мог сам ставить себе это жуткое клеймо? Мало его значения, так ещё и нестерпимая боль. Вряд ли ради развлечения... Разгадка ударила по голове, но Эммили смутилась от этой мысли. Да нет, он бы не стал... Или стал бы? Спросить прямо, не из-за неё ли он пытал себя сам, она не могла. Стало стыдно.
Больше оттого, что он может ответить «нет», а она слишком много о себе думает.
— Я не стану говорить об этом. Ты не должна была видеть.
— Почему обряд излечил только мои шрамы?
— Потому что я просил за тебя. А сам не заслужил этого.
— Но... Это же ужасно больно. Почему ты делал это?
— Ну сколько можно, Эмми? Что ты хочешь знать? Что я ненавидел себя настолько, что только причиняя себе боль мог жить дальше? Что желал испытать то же, что и ты? Что хотел искупить в сотни, в тысячи раз каждую твою слезинку? Это всё так. Но легче мне не стало. Ты узнала, что хотела?
— Эмми, зачем ты пришла? Что-то случилось?
Она кивнула, но смотреть на него теперь стало непросто. Изменило ли это её к нему отношение? Будет ложью сказать, что нет. Она не воспылала любовью, конечно. Но сочувствие, жалость и какое-то гурстное тепло даже заполняли её. А он продолжал менять тему.
— Скажи. Не пугай меня. Что такое?
— Я... мне... то есть нам... — Формулировать мысли, когда перед глазами ещё стоит его истерзанное тело, было непросто.
— Ты хочешь попросить о чем-то? — Она кивнула опять. — О чем угодно, клянусь, я всё сделаю.
— Нет. То есть… Я хотела спросить... Про Амана. Ты же знаешь и, если не очень занят…
И он рассказал. Подробно, объясняя то, что она не понимала. Не злился от сотни вопросов, не раздражался… Был какой-то пришибленный что ли. Потом приблизился к ней, опять то и дело приподнимая и опуская вновь руки будто хочет обнять, но не трогает.
И в какой-то момент она увидела в нем не бывшего короля и отца своего ребенка, а просто мужчину. Живого, который мог быть груб, мог быть слаб, много и жестоко ошибался в прошлом и так отчаянно сожалел в настоящем. Который мечется от осознания собственной беспомощности и безысходности.
Она заметила и то, что он красив.
