Мороз не просто пришел — он повел завоевательный шок. Весь мир замер в ожидании первых холода, когда воздух дышать перестанет и звуки исчезнут за железным покровом белого снега. Часы стоят словно каменные фигуры на морозе, а сердца людей — застыли в неподвижности, ожидая прихода лютых ветров и громадных холода....
Странное это чувство, видеть бездыханным того, с кем совсем еще недавно делил горести и радости, о чем-то говорил, что-то планировал совершить в будущем. И что теперь? Где это будущее? Все так зыбко и ненадежно в этой жизни, сегодня ты в королях «банкуешь» — и вдруг по щелчку пальца опускаешься ниже некуда. Тяжко, неожиданно тяжко стало проститься с этим другом, уж если терять, то как Дако, без следа, без этой пустой оболочки с восковым цветом кожи и бессмысленным укором, может упреком, стеклянных мертвых глаз.
Прости, прощай, не думал, что мы разойдемся вот так нелепо по жизни, господи, как жаль!"
"— Ты как? — Бабуля сурова. Серьезный такой взгляд, неужто проверяет меня на прогиб?
— Действуй. — Смерть есть смерть, и к этому ни прибавить, ни отнять. Цепляйся и будь благодарен за жизнь до последнего вздоха, ну а уж дальше что будет, того никому не дано знать, ну а тела… Будем их считать коконами, которые посбрасывали с себя, как оковы, прекрасные бабочки, возносясь после перерождения в небеса.
Старушка удивила. Наблюдая за ее работой, вспомнилась старинная шутка юмора, мол, дайте маньяку в руки скальпель — и он будет хирургом, а дайте хирургу в руки тесак — и он станет маньяком. Рука у Хенгельман, сразу было видно, твердая и, невзирая на года, полна профессионализма. Точные, аккуратные резы, рассечения, здесь отделила, тут отжала — и вот плоть словно сама соскакивает, оголяя белоснежно-белый во тьме каркас кости.
По виду должно получиться нечто отдаленно напоминающее крысу, рысь и афганскую борзую в одном лице. Серо-зеленого цвета, с гладкой кожей на обтянутых буграх туго свитых мышц на каркасе изогнутого профиля готовой к броску смертельной пружины. Все это в клыках, когтях и белых сопельках эктоплазмы, как я ее назвал, некротической слизи, до жути ядовитой, что собственно немудрено, трупный яд это вам, ребята, не фунт изюму.
